aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Categories:

Поэзия железных русских


Александр Прокофьев





Страна принимает бой

Я трижды тебя проходил, страна,
И вот прохожу опять.
Реки бросали свои рубежи,
Моря уходили вспять.

Меня поднимают мои друзья,
И ты говоришь: «Не трусь!»
Я всё потаённое узнаю
И всё рассказать берусь.

Тогда старики бежали так,
Как я, молодой, бегу,
Летели короткие вёсны вдаль,
Тонула земля в снегу.

И мы по глубокому снегу шли,
По жёлтому шли песку,
И нам выдавали пару лаптей –
Карельских берёз тоску.

И мчатся и мечутся дни войны,
И плачут и голосят.
Тебе восемнадцать лет, сестра,
А я даю пятьдесят.

Мужская и женская силы тогда
Не скрещивались нипочём –
Об этом я звёзды спросил свои
И в книгах земли прочёл.

Лишь бой на полсвета! И вихрь в бою,
И солнце, и мрак – не лгу.
И всё, что колет и рубит, – дано,
Чтоб в сердце вонзить врагу.

Я плакать отвык давным-давно,
Но глаза иногда рябит.
Я вижу: рабочего нет у станка,
Он в поле лежит убит.

Тогда наседало железо на грудь
По всем путям боевым,
Но мёртвых тревожить я не хочу –
Я говорю живым…

Тебе зажигалка нужна, буржуй, –
Меняй фамильную брошь,
Поваренной соли подсыпь в керосин –
И выйдет бензин хорош.

…Тебе зажигалка нужна, буржуй, –
Скорей на завод, на жесть,
И дело твоё совсем на мази,
Ты можешь края поджечь.

Но раньше тебя подведут к стене,
Ты видишь: кровь моросит, –
Закон Революции так говорит
И красный террор гласит.

Железо и сталь, железо и сталь
По всем путям боевым.
Но я не желаю будить мертвецов,
Свидетельствую живым:

«Я вновь прохожу по тебе, страна,
Опять и ещё опять,
Пусть реки покинули рубежи
И море ходило вспять.

Я встану на первый заречный шлях,
Растёт трава зверобой.
И если я песни не запою,
Её запоёт любой».

***

Железобетон на твоей груди.
Дорога твоя крута.
И поднята выше лесов и гор
железная красота!
Мильоны выходят на сплошняки.
Отборный идёт народ.
И Красная Армия – в разворот
у каждых твоих ворот.
И рельсопрокатная сталь светла,
как дней твоих торжество.
Об этом я вновь говорю земле
от имени твоего.
Пусть ветер наводит тень на плетень,
шумит ворохами лузги.
А я не желаю лакировать
огромные сапоги.
У нас неурядиц – пруды пруди,
сумятицы – на воза,
Но входит Эпоха передовых
в открытые настежь глаза.
И время отчаянное летит.
Аллюр в три креста.
Карьер.
Международный на всех парах,
почта, дипкурьер.

А время во все лопатки летит.
Аллюр в три креста.
Карьер.
И падает, насмерть поражён,
Республики дипкурьер.
Пожалуй что рано кричать «ура»
тебе, оголтелая знать,
Коль сумку подхватывает другой
и тайны врагу не знать.
Но ты, чистодел, буржуй, умри!
Иль землю переверни.
Эпоха выходит на все фрезера,
на все приводные ремни.



Вставай, запоздалое слово, извечное, что тропа.
Темнее пивных бутылок неслась на нас шантрапа –
Голь, шмоль и компания... (Удавная снасть крута!)
Прапоры и капитаны, поручики и рекрута...
Штандарты несли дроздовцы – бражка, оторви да брось!
Всяческих супостатов рубить тогда довелось...
Мы гайнули в третье небо... (Двенадцатый полк занемог).
Такому горячему пеклу ад позавидовать мог.
Они прокричали: «Амба!»
«Полундра!» – сказали мы.
Зеленые, синие, белые – всякому козырю в масть.
И мы провели Эпоху среди чернозёмной тьмы,
И мы отстояли, ребята, нашу Советскую власть.
Георгий Победоносец летел, не чувствуя ног,
Мы падали, и отступали, и наступали вновь.
Георгий Победоносец откатывался на Стоход,
Мы взяли его, как свечку, и вывели в расход.



Поминальная

Иди, моя лётная, заревая.
Сегодня разведочный путь просох.
Помянем настоящим ржаным караваем
Под Ломжей и Млавой убитых молодцов.

Мы с тобой не знаем, как рыдали вдовы
(Матери, наверно, кричали за двоих), –
Кутьёю заварённою медовой,
Шинкованной капустой помянем их.

Может, нам придется плакать, как младенцам,
В грусти поминальной, в горести такой.
Положим на колени полотенца,
Дотронемся до Славы правою рукой.

Над страною солнце вышло спозаранку,
Новый день приходит вместе с ним,
Мы наденем шапки – чёрные кубанки,
Занавесим зеркало и поговорим.

Надо через горе перевалить.
Как говорить – о чём говорить?
В какую дороженьку дальнюю
Водить мою грустную, поминальную?

Надо, чтоб доставили из ларьков
Тысячу шалинок и платков,
Ведь о скорби скажут всех скорей
Чёрные шалинки матерей.

Нам принесёт мореходный брат
Самый большой, семивёрстный плат.
Мы его поднимем возле Мсты,
Мы им занавесим все мосты…

Вынесем законченный символ веры.
Вынесем и скажем: «На этом стоим».
Мы перезарядим наши револьверы,
Мы отсалютуем товарищам своим.



Громкая пора…
Огонь да лапоть,
Вся моя вселенная в огне.
«Не плакать!
Не плакать!
Не плакать!» –
Кричала Республика мне.
Это было так во время оно,
Временем, не шедшим в забытьё,
Так она кричала миллионам,
Всюду заселяющим её.
Локоть к локтю в непогодь и стужу,
Все законы бури полюбя,
Мы пришли, приказа не нарушив,
Чтобы стать достойными тебя.

Наш поход кому дано измерить?
Мы несли до океана гнев
И прошли сквозь ветер всех империй,
Всех объединённых королевств!

Вейте, ветры молодые,
Вейте
Над просторами родных полей…
Сосчитай нас, вырванных от смерти
По великой милости твоей…

В Прионежье, Ладоге и Вятке
О тебе, страна моя, поём,
И скрестились руки, как на клятве,
На железном имени твоём…



Октябрь

День вовсю раскрылся при пушечном раскате.
Министры заседали,
Стояли патрули.
Мы сказали прямо:
«Покняжили, и хватит!»
По имени и отчеству прикладом провели.

Мы взяли их за шиворот,
За рукава с кистями.
Ударницы у Зимнего разбрасывали крик.
Мы запросто приехали
Незваными гостями
И дважды два ударили гранатой в половик.

И развернули плечи, и не хватало времени
Дать исповедь и отповедь скорёженным дубам…
И мы приноровились:
От подбородка к темени,
И прямиком по сердцу,
И снова по зубам!

Мы грохнули ударниц до чёртиков потешных,
Мы гнали кровь и воду до самой Костромы.
И Смольный нас запрашивал.
«По малости чешем!» –
Отплёвывая зубы, ответствовали мы.

И щёлкали обоймами.
И кровь вертелась пряжей,
Строчили пулемётами по перехватам рам.
Мы делали проборы от головы до ляжек –
Самым настоящим, отборным юнкерам!

И всё это – начало развёрнутого спора,
Хотя в такое время взгремело много слов,
Хотя шестидюймовкой бабахнула «Аврора»
По всем орлам и решкам,
По чехарде ветров.

Хотя кричали вслед нам:
«Да что это?..
Да что вы?»
И всюду шло железо рискованной зимы…

Но мы уже летели
На скорых
И почтовых –
Советскую республику приветствовали мы.



…Вся страна застукала калёными орехами
Я бросаю слово в крепкий гурт.
Где они, Романовы? Приехали?
Приехали
Прямо из Тобольска в Екатеринбург.

Вслед за ними тащатся фрейлины да няни –
Ветер Революции, дуй веселей!
На семи подводах разной дряни,
Начиная с вороха старых дочерей.
Тебя, как председателя,
Как главу Совдепа,
Всякий день запрашивали об одном:
Что прикажешь делать с горевыми девками,
С молодым последышем,
С этим табуном?

Короли живут зубасты
И катаются на лихачах.
Революция сказала:
«Баста!
Хватит проживаться на чужих харчах!»

А они-то вертятся сатаной на блюдце.
Молчок,
Старичок!
Скидывайте шапочки перед Революцией,
Чтобы пуля видела мозжечок!

Надо скинуть пиджачки,
Расстегнуть пояса –
Вот как,
Во как! –
Чтоб прибыть на небеса
Раньше срока.

В этакую бурю
Ближе к делу –
Там вас обуют,
Там вас оденут.

В этакую бурю,
Друзья-доброхоты,
С головами распроститься
Им неохота.

Не знаю, в какой несусветный Париж
Тебя заведет тропа.
Но ты, отвечая за всё, говоришь:
«Советская власть скупа».

Она (прославляемая навек
С начала и до конца)
Дала на одиннадцать человек
Одиннадцать слёз свинца.

Она же (хватай это слово за гуж,
Спроси у любых людей)
Дала на одиннадцать мёртвых душ
Единственный фунт гвоздей.

Я снимаю шапку,
Я по-летнему
Прохожу на самый дальний двор.
Сумерки садились,
Было ветрено.
Тополь пел
«Весёлый разговор».



Профессия революционера

Где стонала Россия, где намертво падали плети,
Где кусок настоящей земли закрывался замками болот,
Ты всегда находилась на особом учёте столетий,
И прошла по земле, и сняла кандалы со свобод!
Есть слова исключительной силы (их не вымерить и не взвесить),
Исполинская вьюга которых раскачала устои времён.
Революция выбила зубы двузначному ряду профессий,
И любой день и час её на века озарён!

К чёрту пароотводные трубы!
Взрыв раздавит котлы.
Вся земля до Алдана и тяжёлые реки Сибири
Вдвое легче по весу,
Чем наручники и кандалы!
От Алдана до Нерчинска смерть чинила допросы,
Смерть пытала, хлестала, размыкала ряды.
Как они умирали…
Позже так умирали матросы.
Так огонь умирает от большого напора воды.

Ветры, трижды от моря до моря эту славу развейте,
Громче славы могилы на Марсовом
И у древней стены Кремля!
Это их именами открывается книга Бессмертья,
Как от натиска Революций получает движенье Земля!

1930–1931



Большевисткая идеология пропагандировала образ русских как несгибаемых железных людей, повелевающих судьбами мира, а голштинская фофудья – как покорных славянотаджиков с женской рабской душой. Лично я предпочитаю большевистский вариант.
Tags: Русское искусство советской эпохи
Subscribe

  • 14 апреля 1930 г. застрелился Маяковский

    Посмертная маска поэта, снятая скульптором Сергеем Меркуловым Сердце поэта упало навзничь, И захлебнулась песня. Ваше слово, Товарищ маузер,…

  • День рождения Гумилёва

    135 лет назад родился великий русский поэт Николай Гумилёв Гумилёв в Париже, 1906 г. «Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции – старые,…

  • Хорошо

    Хорошо, что Ю. Гагарин – Не еврей и не татарин, Не хохол и не узбек, А наш советский человек! С 60-летием первого полёта человека в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments

  • 14 апреля 1930 г. застрелился Маяковский

    Посмертная маска поэта, снятая скульптором Сергеем Меркуловым Сердце поэта упало навзничь, И захлебнулась песня. Ваше слово, Товарищ маузер,…

  • День рождения Гумилёва

    135 лет назад родился великий русский поэт Николай Гумилёв Гумилёв в Париже, 1906 г. «Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции – старые,…

  • Хорошо

    Хорошо, что Ю. Гагарин – Не еврей и не татарин, Не хохол и не узбек, А наш советский человек! С 60-летием первого полёта человека в…