aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Categories:

И вновь о русской поэзии

Не слышно родичей в помине,
Тех, кои были так добры,
Что сели в мох при Катерине,
При Павле вышли на бугры.

Земля не досыта кормила
Великих предков. Но в ладах
Они прошли садами мира,
Не тронув яблока в садах.

Вожак – и тот, седой от страха,
Вёл песню рода впереди,
И борода его, как плаха,
Лежала плотно на груди.

Кричали женщины: «Доколе
Гореть лицу и жить в слезах?»
Телеги ныли. Ржали кони.
Качались люльки на возах.

Пришли. Раскинули одонья.
Сломали белоногий лес.
Вожак трясущейся ладонью
Дотронулся до тьмы небес.

И хлынули дожди потоком
Над мёртвым сборищем людей,
И до всемирного потопа
Недоставало трёх недель.

И было душно, как в малине.
Ни вех, ни троп, ни колеи…
Так сели в мох при Катерине
Святые родичи мои.


Вы, вероятно, будете удивлены, когда узнаете, что автором этих возвышенных религиозно-эпических строк был большевик, чекист и пролеткультовец. Эти строки написал в 1933 г. Александр Прокофьев. Поскольку сейчас большинству он памятен разве что как автор стихов знаменитой песни «Товарищ» («Чтоб дружбу товарищ пронёс по волнам, мы хлеба горбушку и ту пополам…»), необходимо сказать несколько слов о его жизни. Александр Прокофьев (1900-1971) родился в крестьянской семье в рыбачьей деревне Кобона на берегу Ладожского озера.




Александр Прокофьев с отцом Андреем Андреевичем


Драка

По примете, по примете
Трижды тихий по ночам,
По-особенному ветер
По-над Ладогой кричал.

Перехоженные дали,
Дань отдайте старине…
Сотский ходит при медали,
Рапортует старшине:

«То есть четверо убитых,
Пятый битый – утонул…»
Чёрный вечер черень ниток
По деревне протянул.

У дороженьки у самой
Шелестит густая рожь.
Шейте брату, мама, саван –
В сердце брата острый нож.

* * *

Кумачовая рубаха
вперемешку с пестрядинной.
Парни бравые сошлися –
дробь дробили на лугу.
И трёхрядная гармошка
разворачивалась длинной,
То коробилась несчастная
гармоника в дугу.
Девки хвастались обновами,
сарафанами и кофтами,
Зябким прутом выводили
имя друга на песке.
Солнце, вытянувшись, красило
хороводы жёлтой охрою,
Гармонист кривой с отметиной
подмигивал тоске.
Парни, выпив для порядку,
колобродили немного,
Марьин Вова –
На любого!
В дело тиснули ножи.
Заметалась, побежала
разноцветная дорога.
Гули, гули – чёрта в стуле!
Никуда не убежишь.
Запылённый подорожник
стал багровым, как рябина,
Богомазовскою росписью
подёрнулась трава,
И ходили, и стучали,
и дубасили дубины,
Свежерубленные палки
по кудрявым головам.

* * *

Ветер шёл, летел и плакал,
мать подстреленною птицей
Разметалась, убивалась
у дороги-бегуна.
И уже в глубокий омут
ночь тревожная глядится,
И черным-черна дорога,
ночь без звёзд черным-черна!

1927

В 1913 г. Александр Прокофьев поступил в Петербургскую учительскую семинарию, но после начала войны, когда отца призвали на фронт, вынужден был её оставить и вернуться в деревню, чтобы помогать семье. В 1919 г. вступает в большевистскую партию и отправляется на войну с войсками Юденича. В 1922-1930 гг. оперуполномоченный ВЧК-ОГПУ в Петрограде-Ленинграде. В 1923 г. присоединяется к Пролеткульту, начинает печататься с 1927 г. В годы Советско-финской и Великой Отечественной войн военный корреспондент.

Ответственный секретарь Ленинградского отделения Союза писателей в 1945-48 и 1955-65 гг., в 1946 г. участвует в кампании против Зощенко и Ахматовой, в 1960-х гг. боретсся против поэтов-шестидесятников. Член Центральной ревизионной комиссии КПСС в 1956-66 гг., делегат XVIII, XX и XXII съездов КПСС. Лауреат Сталинской (1946) и Ленинской (1961) премий, Герой социалистического труда (1970).

Одним словом, с «белой» точки зрения, не человек, а воплощённое чудовище. Однако Прокофьев всю жизнь с гордостью говорит о себе как о русском, выступает от имени России и пишет множество прекрасных почвеннических стихов. При этом, в отличие от многих своих коллег, составивших советский литературный официоз, он сохраняет свежесть и чистоту поэтического дара буквально до последних дней жизни. Вот как Прокофьев писал в 1971 г. накануне смерти:

А ведь было – завивались
В кольца волосы мои,
А ведь было – заливались
По округе соловьи,
Что летали, что свистали,
Как пристало на веку,
В краснотале, в чернотале,
По сплошному лозняку.

А бывало – знала юность
Много красных дней в году,
А бывало – море гнулось,
Я по гнутому иду,
Райна, лопнув, как мочало,
Не годилась никуда,
И летела, и кричала
Полудикая вода!..

В революционных же своих стихах Прокофьев, вероятно, самый радикальный из всех красных поэтов 20-30-х гг. Если даже у Маяковского и Тихонова можно найти слова сочувствия к врагам, то Прокофьев к ним совершенно беспощаден и совершенно искренен в своей беспощадности. Кому-то может показаться невероятным совмещение подобных качеств в личности одного человека, однако же вот, совмещались.




Александр Прокофьев в 20-х гг.




Революция

День, равный тысячелетью, тяжёлые руки простёр.
Приказ отдаётся ветру – сильнее разжечь костёр.
Огонь – под каменный уголь, под склады берёзовых дров.
Сейчас поднимается ветер, значительней всех ветров,
Огню нипочем преграды, и ветер не ждёт засад.
И к чёрту летит усадьба, и с ней – соловьиный сад.
Карательные отряды заходят от переправ,
И треск пулемётов равен великому треску трав.
Прекрасной стихии железа даются полки огня,
Анархии трижды подводят её вороного коня.
И подняты над землёю и мечутся в свет и мрак –
Чёрный флаг
и красный флаг.

Горят ливанские кедры, горит драгоценный дуб.
Оратор кричит с трибуны, и пена слетает с губ.
Долой носителей мрака! Миндальничать недосуг.
Оратор кричит с трибуны. Язык, словно рашпиль, сух.
Ещё небеса спокойны. До них не коснулся гнев.
И тучи, как мериносы, проходят в небесный хлев.

Гудки не кричали утром. Забросил завод литьё.
Хватай обожжённой глоткой бессмертной травы питьё.
Мы видели этим часом несметную силу лет.
Мы взяли траву бессмертник, сильнее которой нет,
И встали на баррикады – окраинная родня,
Ревнители этой славы и огненных крыльев дня.

Всё – именем Революции: на суше и на реках.
Мы знаем приказы штаба. Высоты в его руках.
Пусть взорваны телефоны. Декреты будут греметь.
Есть конные ординарцы, которых не тронет смерть!
И есть голубиная почта от штаба до баррикад!
И есть среди нас герои, которых боится ад!

1931



Разговор по душам

Такое нельзя не вспомнить. Встань, девятнадцатый год!
Не армии, скажем прямо, – народы ведут поход!
Земля – по моря в окопах, на небе – ни огонька.
У нас выпадали зубы с полуторного пайка.
Везде по земле железной железная шла страда...
Ты в гроб пойдёшь – не увидишь, что видели мы тогда.
Я всякую чертовщину на памяти разотру,
У нас побелели волосы на лютом таком ветру.
Нам крышей служило небо, как ворон, летела мгла,
Мы пили такую воду, которая камень жгла.
Мы шли от предгорий к морю, – нам вся страна отдана,
Мы ели сухую воблу, какой не ел сатана!
Из рук отпускали в руки окрашенный кровью стяг.
Мы столько хлебнули горя, что горе земли – пустяк!
И всё-таки, всё-таки, всё-таки прошли сквозь огненный шквал.
Ты в гроб пойдёшь – и заплачешь, что жизни такой не знал!
Не верь ни единому слову, но каждое слово проверь,
На нас налетал ежечасно многоголовый зверь.
И всякая тля в долине на сердце вела обрез.
И это стало законом вечером, ночью и днём,
И мы поднимали снова винтовки наперевес,
И мы говорили: «Ладно, когда-нибудь отдохнём».

Бери запоздалое слово и выпей его до дна,
Коль входит в историю славы единственная страна.
Ты видишь её раздольный простор полей и лугов...
Но ненависть ставь сначала, а после веди любовь!
Проворьте по документам, которые не солгут, –
Невиданные однолюбы в такое время живут.
Их вытянула эпоха, им жизнь и смерть отдана.
Возьми это верное слово и выпей его до дна.
Стучи в наше сердце, ненависть! Всяк ненависть ощетинь!
От нас шарахались волки, когда, мертвецы почти,
Тряслись по глухому снегу, отбив насмéрть потроха.
Вот это я понимаю, а прочее – чепуха!
Враги прокричали: «Амба!» – «Полундра!» – сказали мы.
И вот провели Эпоху среди ненавистной тьмы.
Зелёные, синие, белые – сходились друг другу в масть,
Но мы отстояли, товарищ, нашу Советскую власть.

1930



Начало диктатуры

Самой яркой расплатой за Лену,
Добролётами, обществом «Руки прочь»,
Эскадрильей «Наш ответ Чемберлену»,
Орточекой разметнулась бессмертная ночь.

И тогда, тем же временем,
Примечательным на рассвете
Столкновением звёзд и разгромом оков, –
Только двое на улицах:
Диктатура да ветер,
Только буря на веки веков!

Над заставой, над всей стороною заветной
Никакого движенья светил,
Ничего,
Только тучи клубились,
Вероятно – от ветра
Или – чёрт его знает ещё от чего?

Люди в кожаных куртках,
Внезапные, нарасстёжку,
Проходили фронты (все фронты), не скорбя.
Малахольный буржуй, чистоплюй и картёжник,
Помолись!
Диктатура идёт на тебя.

На тебя, голубчика,
Шли чекисты Губчека.
Эх, жизнь, эх, жизнь,
Звонкая, калёная,
Шаровары синие,
Фуражечки зелёные.

Эх, гой еси,
На Неве еси,
Ты, зловредный человек,
Пошевеливайси!

Ты не рыба сиг,
Ты не рыпайси,
Самым круглым дураком
Не прикидывайси!

Упадёшь доской
На покой песка:
Принимай, господь,
Упокойничка…

…Наше дело такое, и эпоха багрова.
Только смертная пуля приканчивает старьё.
Через тысячи лет, через просеки ветра и грома
Будут славить железное имя твоё.

1930



Мы

Мы – это воля людей, устремлённых
только вперёд, вперёд!
От Белого моря до Сан-Диего слава о нас идёт.
Огромные наши знамена – красный бархат и шёлк,
Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошёл.
В семнадцатом (глохни, романтика мира!) мы бились,
как черти, в лоск,
Каждый безусым пошёл на фронт, а там бородой оброс.
В окопах выла стоймя вода, суглинок встал на песок.
Снайперы брали офицерóв прицелом под левый сосок.
И вся страна была в огне – и мы по всем фронтам.
Шпик и солдатский английский френч мы добывали там…
Земля, война, леса, война… Земля была пуста.
Мы перебили всех ворон, всех галок на крестах!
Мы взяли вновь свою страну, мы в громе битв клялись,
Мы били белых под Орлом, под Жмеринкой дрались…
За этот бой, где пала сплошь кровавая роса,
Нас всех, оставшихся в живых, берут на небеса!
Но нам, ребята, не к лицу благословенный край…
Я сам отправил четверых прямой дорогой в рай.
Тут арифметика проста – гудит свинцовый рык.
Четыре порции свинца – в обрез на четверых.
Таков закон моей страны, её крутая речь.
Мы все обязаны её, Высокую, беречь…

Мы – миллионы людей бесстрашных, те, что разрушили гнёт.
По всем иноземным морям и странам слава о нас идёт.
На тысячу тысяч вёрст знамёна – красный бархат и шёлк,
Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошёл.

1930



Сотворение мира

Мир не видывал такой погони,
Лихорадки мачт и крепких рей.
Мы другое время узаконим
На просторах суши и морей.

Ястребов слепят разрывы молний,
Пригибает уши бедный лось.
Ты – свидетель, солнце:
В самый полдень
Сотворенье мира началось.

Тучи шастают по иноземным
Странам. Ветры дожидаются вождя.
Мы всплеснём руками,
И на землю –
Шквалы молний, грома и дождя.

…Небо опрокинуто корытом,
Смелый день восходит на Памир.
Кончено,
повенчано,
покрыто.
Люди перестраивают мир.

1930
Tags: Любимые стихи, Русская словесность, Русское искусство советской эпохи
Subscribe

  • А если какой кирилловец не празднует, будет выпорот :)

    Чуть седой, как серебряный тополь... :)

  • Пердимонокль

    Это когда мохноногий ариец Гитлера, сам того не зная, пропагандирует сочинения потомка гиперборейских охотников на мамонтов.

  • ---

    Одна из причин, по которым меня радует непрерывно обостряющаяся международная обстановка, заключается в том, что она волей-неволей вынудит наши…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment