aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Category:

Черная легенда. Часть 9 (продолжение)

Русские летописи сообщают, что во время событий на Угре состоялся набег крымских татар на Подолию: «Тогда бо воева Минли Гиреи царь Крымскыи королеву землю Подольскую, служа великому князю» (Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. 25, стр. 328). Однако это не могло определить решение Казимира не оказывать поддержки Ахмату. Еще в 1479 г. Менгли-Гирей направил к Казимиру своего посла Азбабу (видимо, то же самое лицо, что и Ази-Баба, ездивший послом в Москву в 1473-1474 гг.) для подтверждения дружеских отношений между Крымом и Литвой. В Вильне посол принес от имени хана присягу: «Какъ жилъ царъ Анъкгирей у брацстве и у приязни зъ великимъ королемъ Польскимъ и великимъ княземъ Литовъскимъ, а цару Менъдликгирею такъ жо жити у брацстве и въ приязни з великимъ королемъ Полскимъ и великимъ княземъ Литовъскимъ и добра великому королю хотети и детямъ его, и землямъ его прияти и остерегати, и отселе боронити и до живота своего. А хто будеть цару неприятель, то и великому королю неприятель; а хто великому королю неприятель, то тотъ и цару неприятель» (Русская историческая библиотека, далее РИБ. Т. 27. СПб., 1910, стб. 329-330).
Азбабе надлежало вернуться в Крым в течение года, однако в установленный срок он не появился. Не было вестей и от Байраша, отправленного в Литву еще раньше. Кроме того, крымцам стало известно об обмене послами между Казимиром и Ахматом. Все это было воспринято в Крыму как разрыв дружеских отношений со стороны Литвы, что, по всей видимости, сыграло важную роль в согласии Менгли-Гирея на заключение весной 1480 г. договора с Иваном III. По этой причине состоялся и набег крымцев на Подолию, который возглавил мурза Эминек. На пути в Литву татары встретили ответное литовское посольство во главе с князем Иваном Глинским. Об этом Менгли-Гирей сообщал Казимиру через своего посла Байраша, выехавшего из Крыма 15 октября 1480 г.: «Отъ Менъдликгирея королю брату поклонъ. О добротахъ Азбабу позвали есте къ собе, ино мы Азъбобою ярълыкъ свой посылали есмо, а иное и словомъ есмо указывали, первое отца нашого присягу и нашу въспоминаючи, а слово нашо то было: король братъ нашъ нешто не ведаеть, што я на перъвой присязе стою, ко мне доброго чоловека не пришлеть, а моего нутреного слова не зведаеть. Коли пакъ есми такъ Азбабою въсказывалъ, а шлючи есми Азъбабу такъ рокъ далъ, и онъ черезъ тотъ рокъ много дновъ замешкалъ. И мы такъ подумали, у мысль намъ тое вошло, река такъ: мы есмо о доброте послали были, а Байрашъ другий годъ къ намъ не вернулъся, а Азбаба о доброте жъ пошолъ, а рокъ минулъ вжо, а его въ насъ нетъ, вжо полгода стало, н[и]не пакъ король братъ присягу нешто отложилъ и приязнь – такъ намъ на мысль пришло. А подле насъ которые люди были лихи, тыхъ слово похвалено; а коли слово было ихъ похвалено, и мы были на кони всели. И какъ вжо нашо войско пошло, после того, въ томъ часу князь Иванъ пришолъ о добротахъ. Тые доброты есмо уведали, а лихихъ людей есмо не перемогли – тые дела лихи сталися; а князь Иванъ видялъ, нимъ ся то деяло. Н[и]не пакъ мы на первыхъ добротахъ есмо, такъ ведайте» (РИБ. Т. 27, стб. 333-334). К Казимиру с объяснениями обратился также лично мурза Эминек: «Казимиру королю одъ Аминяка поклонъ. Ино о добротахъ есте Азбабу позвавшо узя, ино и мы Азбабе рокъ есмо вчинили; ино тотъ рокъ Азбабе минулъ, а онъ не приехалъ къ намъ. Ещо къ цару Ахъмату отъ васъ посолъ пошолъ, такъ есмо слышали. И мы есмо мовили: нашъ посолъ замешъкалъ – у васъ вжо иная ачей дума сталася; на конь есмо уседши, войскомъ стояли своимъ. У томъ часе вашъ посолъ у Перекопа стретилъ насъ, как е[с]мо вжо войско нашо отъпустили, и войско нашо поехало: у нашомъ праве, до врочъного места не доехавъ, не вернуться. Н[и]не пакъ со мною у приязни у любьви усхочешь ли быти?» (РИБ. Т. 27, стб. 335-336).
Таким образом, набег крымцев на Подолию в 1480 г. был вызван недоразумением. Для Казимира он должен был оказаться неожиданностью, потому что дружеских отношений с Крымом он не разрывал, а значит и учитывать крымскую опасность при принятии решения об оказании помощи Ахмату не мог. 15 октября 1480 г. Менгли-Гирей подтвердил свою присягу Казимиру: «Во имя Божъе отъ Менъдликгирея Казимиру, королю брату, у сей мере присегнулъ есми: королю брате мой, мы которое словъ речомъ братъства и приязни повышати, а приятелю приятель, а неприятелю неприятель будучи, какъ король къ моему приятелю приятель, а къ неприятелю неприятель будетъ, а я къ его приятелю прыятель, а къ неприятелю неприятель маю быть. Такъ-же я, Менъдликгирей царь, Казимира, короля брата моего, приятелю приятелемъ маю быть, а неприятелю неприятелемъ. А еще мне, Менъдликгирею, Казимиръ, король братъ, коли на своей присязе стояти будеть, потомъ я, Менъдликгирей царь, Казимира, брата моего, людемъ и землямъ его, и водамъ, коли бы мело што статися, я и царство покину, а лиха не дамъ вчинить отъ мене и отъ братьи моее менъшое, и отъ сыне моего лиха не будеть» (РИБ. Т. 27, стб. 332-333).
Казимир занял очень осторожную позицию еще в апреле 1480 г., во время мятежа братьев Ивана III. Борис Волоцкий и Андрей Углицкий обратились тогда к литовскому великому князю с просьбой о посредничестве в разрешении спора со своим старшим братом: они «поидоша к Литовскому рубежу. И пришедше, сташа в Лоукахъ, а х королю послали, чтобы ихъ оуправилъ вь ихъ обидахъ с великимъ княземъ и помагалъ» (Типографская летопись. ПСРЛ. Т. 24, стр. 198). Просьба эта основывалась на завещании Василия II, по которому русский великий князь поручил своих детей опеке Казимира: «А приказываю свою кн(я)г(и)ню, и своег(о) с(ы)на Ивана, и Юрья, и свои меншие дети брату своему, королю польскому и великому кн(я)зю литовъскому Казимиру, по докончалнои нашеи грамоте, на Б(о)зе и на нем, на моем брате, как ся оучнет печаловати моею кн(я)г(и)нею, и моим с(ы)номъ Иваном, и моими детми» (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.-Л., 1950, стр. 197). Под «докончальной грамотой» здесь имеется в виду соглашение, заключенное между Василием и Казимиром 31 августа 1449 г., в котором, в частности, говорилось: «А учынить ли Богъ такъ, мене Богъ возметь зъ сего света наперед, и ты останешъ жывъ, а тобе моимъ сыном, кн(я)земъ Иваном, печаловатисе, какъ и своими детьми, и моими детьми меншыми» (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.-Л., 1950, стр. 161). Однако Казимир отверг просьбу братьев Ивана III о посредничестве, предложив только убежище для их жен на литовской земле: «И король имъ отмолвилъ, а княгинямъ ихъ далъ на избылище городъ Витебескъ» (Типографская летопись. ПСРЛ. Т. 24, стр. 198).
В чем же заключалась причина такой нерешительности Казимира во время мятежа Бориса Волоцкого и Андрея Углицкого и последовавшего за ним похода Ахмата? Польские хронисты объясняют ее страхом перед военной мощью Руси: «О стоянии на Угре и позиции, занятой в связи с этим польским королем Казимиром, у Стрыйковского имеется рассказ, лишь в немногих подробностях находящий соответствие у Длугоша. Это соответствие относится к известию о том, что Казимир, несмотря на совет литовцев, не пошел на встречу с Ахматом, опасаясь могущества московского князя» (А.И. Рогов. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения (Стрыйковский и его хроника). М., 1966, стр. 217). Согласно Яну Длугошу, когда после покорения Новгорода Иваном III знатные литвины «захотели против него использовать оружие, Казимир посоветовал им отказаться от подобных замыслов, не вставать на путь войны, предостерегая, чтобы они сами, не имея опыта, не выступали легкомысленно против вождя, славного многими победами, обладающего огромной казной, не заручившись присылкой со стороны Польши опытного войска, чтобы они не возлагали больших надежд на русинов, принадлежащих Литве, которые из-за религиозных различий были им враждебны, чтобы хорошо знали, что если с Москвой захотят помериться силами, то скорее добьются своего поражения, чем победы. И послушали этих советов наиболее рассудительные из литвинов, признав, что король говорил правду» (цит. по: И.Б. Греков. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV-XVI вв. М., 1963, стр. 191-192, прим. 180).
Обращает на себя внимание упоминание в русских летописях о неких «усобицах», которые не позволили Казимиру оказать помощь Ахмату: «король самъ къ нему не поиде, ни силы своея не посла, понеже убо быша ему свои усобици» (Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18, стр. 268). Более подробное сообщение об этом содержится в Данцигской хронике: «Зимой 80-го года московский князь и некоторые русские господа хотели отобрать литовскую землю у короля, но король был предупрежден об этом в Польше и прибыл в Литву вместе со своей женой и ребенком» (цит. по: К.В. Базилевич. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952, стр. 150). О том же самом упоминает хроника Матвея Вайсселия, изданная в Кенигсберге в 1599 г. Если верить этому сообщению, в 1480 г. существовал заговор русских бояр Великого княжества Литовского, которые намеревались восстать против Казимира и перейти под власть Ивана III.
В том, что заговор действительно существовал, убеждает выступление православной знати Литвы против Казимира в следующем, 1481 г. Заговорщики во главе с Михаилом Олельковичем, Юрием Гольшанским и Федором Бельским собирались убить великого князя литовского на бракосочетании Федора Бельского с дочерью Александра Чарторыйского. Заговор был раскрыт, Михаил Олелькович и Юрий Гольшанский были казнены, а Федор Бельский бежал к Ивану III: «Того же лета бысть мятежь въ Литовской земле: въсхотеша вотчичи Олшанской, да Оленковичь, да князь Федоръ Белской по Березыню реку отсести на великого князя Литовской земли, единъ же ихъ обговори, король же Олшанского стялъ да и Оленковича; князь же Федоръ Бельскый прибежа къ великому князю, – толико бе женился и едину ночь спалъ съ нею, да оставя ее, да прибежалъ на Москву» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 348). Вероятно, в заговоре принимали участие и верховские князья. В договоре, заключенном Казимиром с князьями Воротынским, Одоевским и Новосильским 10 апреля 1483 г., имеется фраза: «И мы ихъ пожаловали, въ службу есмо ихъ приняли» (Акты Западной России. Т. 1. СПб., 1846, стр. 100). Эти князья ранее и так служили правителям Литвы. Принимать их «в службу» имело смысл только в том случае, если незадолго до того они из этой службы выходили. Таким образом, мы можем заключить, что решающую роль в отказе Казимира от поддержки Ахмата в 1480 г. сыграло его нежелание начинать войну с Иваном III в условиях широкой поддержки последнего на русских землях Великого княжества Литовского.
Вернемся к противостоянию Руси и Большой Орды. К моменту выхода Ахмата к Угре ее левый берег уже был занят ратями великого князя: «И сам [Иван III] ста под Кременцем на Оке, а сила его ста по Оке и по Угре на 60 веръстах» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 264). Основные боевые действия развернулись у впадения Угры в Оку, рядом с Калугой: «А татарове искаху дороги, куды бы таино перешед, да изгоном ити к Москве, и приидоша к Угре реке, иже близ Колуги, и хотяше пребрести» (Софийская II летопись. ПСРЛ. Т. 6, вып. 2, стб. 308). В.В. Каргалов отмечает, что в устье Угры берег «от самого устья и до впадения в Угру речки Росвянки был низким, песчаным, удобным для переправы. Примерно в версте проходила большая дорога, имелась переправа через Угру… В случае успешной переправы через Угру в этом месте ордынцы имели все условия для дальнейшего движения на север. От Угры вдоль берега Оки тянулись на несколько верст луга; равнина была и на подступах к Угре, от Оки до речки Росвянки, за которой находились холмы, поросшие лесом. На этой местности, на пятикилометровом участке реки вверх от устья Угры, очевидно, и происходили главные военные события кампании 1480 г. – отчаянная попытка ордынцев “перелесть” Угру» (В.В. Каргалов. Конец ордынского ига. М., 1980, стр. 101). Эти выводы подтверждаются местными преданиями: «До нашего времени на правом берегу реки близ Воротынска сохранилась д. Якшуново. По словам местных жителей, название деревни (“як-шуны” – “все видно”) связано с “войной с татарами”. По тем же местным преданиям, русские войска стояли в д. Дворцы на левом берегу (большая деревня сохранилась до наших дней)» (Ю.Г. Алексеев. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989, стр. 192, примеч. 262).
Владимирский летописец утверждает, что Ахмат появился на Угре 6 октября: «месяца октября в 6 день в пятницу приходил царь Ахмат к Угре реке» (ПСРЛ. Т. 30, стр. 137). По сообщению же Вологодско-пермской летописи, это произошло 8 октября. Возможно, 6 октября к Угре подошли первые татарские отряды, а сам хан появился двумя днями позднее. После прихода Ахмата его войско начало попытки прорваться через реку: «Царь же поиде незнаемыми пути на Литовскую землю, хотя искрасти берегъ, и прииде на Угру октября в 8 день, въ неделю, в 1 час дни, приступиша к берегу к Угре, хотеша перевоз взяти. Князь великии Иван Иванович, сынъ великого князя, да князь Ондреи Васильевич Меншои, брат великого князя, сташа крепко противу безбожнаго царя и начаша стрелы пущати и пищали, и тюфяки на Татар, и бишася 4 дни» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 264). По сообщению Владимирского летописца, «прииде на Угру князь великий месяца того же 11 день» (ПСРЛ. Т. 30, стр. 137). Если это свидетельство верно, то в четвертый, последний день боев на Угру пришел со своими войсками лично Иван III, что и могло решить исход сражения. В таком случае после того, как татарские войска были отброшены от берега, он направился в свою ставку в Кременце для дальнейшего руководства обороной. «И по семъ же царь Ахматъ поиде ко Угре, идеже стоить князь великыи, и братиа его, и вси князи, и воеводы, и многое множество воинства. И ста царь Ахматъ на брезе на Угре на другой стране противу великого князя, и начаша нашихъ стреляти, и наши на нихъ; инии же приидоша противъ князя Андрея, а инии противъ великого князя мнози, а овии противъ воеводъ въдругъ приступиша; наши стрелами и пищальми многихъ побиша, а ихъ стрелы межь нашихъ падаху и никогоже уязвляху, – и отбиша ихъ отъ брегу. И по многи дни приступаху бьющеся, и не возмогоша» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 338-339). По-видимому, оборона Угры стала первым полевым сражением, в котором русские войска применили артиллерию – пушки, тюфяки и пищали.
Потерпев поражение в четырехдневном бою, Ахмат отступил от берега: «Царь же не возможе берегу взяти и отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе, и распусти вои по всеи земли Литовскои» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 264). Однако это отнюдь не означало его отказа от попыток прорвать русскую оборону. С одной стороны, он попытался использовать приемы психологической войны: «Татарове же приежжати начаша к реце и глаголюще Руси: “даите берегъ царю Ахмату, царь бо не на то прииде, что ему великого князя не доити”» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 264-265). С другой стороны, посланный им отряд попытался переправиться через реку выше по течению: «Царь же хотя искрасти великого князя под Опаковым городищем, хотя перелести Угру, а не чая туто силы великого князя. И посла князеи своих и воевод и множество Татар. Прилучи же ся туто множество князеи и бояръ великого князя, не дадяще перелести Угры. Царь же стоя на Угре, ждучи к себе короля Литовского. Они же, послании воеводы, возратишася ко царю без успеха» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 266). Курган Опаково Городище до сих пор существует на правом берегу Угры на расстоянии около 10 км выше по течению от города Юхнова. «Угра в этом месте извилиста, узка и мелка, с обеих сторон видны отмели и перекаты. На левом берегу – пойма шириной 300-500 м. Местность у Опакова давала возможность скрытно сосредоточить конницу на правом берегу, а затем быстро и сравнительно легко форсировать узкую и мелководную реку» (Ю.Г. Алексеев. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989, стр. 192, примеч. 264). Примерно в этом месте русско-литовская граница, шедшая до того по течению Угры, сворачивала на северо-запад. Из этого следует, что татары предприняли попытку прорыва на самом краю русской обороны, рассчитывая на отсутствие здесь русских войск.
Хотя попытки Ахмата переправиться через Угру в разных местах потерпели неудачу, исход войны был все еще далек от определенности. В этих условиях русское командование приняло решение попытаться добиться ухода Ахмата мирным путем, направив к нему посольство: «Князь же великии, одумав съ сыном своим, великим князем Иваном Ивановичем, и з братом своим меншим, со князем Ондреем Васильевичем, и послаша ко царю Ахмату своего боярина Ивана Феодоровича Товаркова, чтоб государь смиловался, и рядца его Темирь печаловался царю, а сам бы жаловал. А послал князь великии царю тешь велику и рядце его Темирю» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 265). Таким образом, как и в 1473 г., Иван III попытался добиться мира с Ахматом богатыми дарами («тешью»). Речь о выплате дани и признании верховной власти хана при этом не шла. Однако именно этого и добивался Ахмат, отвергнувший подарки Ивана III и потребовавший его личного приезда к себе: «Царь же те не приа, а молвит так: “не того деля яз семо пришол, пришол яз Ивана деля, а за его неправду, что ко мне не идет, а мне челом не бьет, а выхода мне не дает девятои год. Приидет ко мне Иван сам, почнутся ми о нем мои рядцы и князи печаловати, ино как будет пригоже, так его пожалую”. А Темирь рядца его теши не взял, а молвит так: “не могу царева гнева утолити о Иване, ино ми тешь его не надобна, а царево слово таково: нолны Иван будет сам у него и у царева стремени”. Посол пришол к великому князю Иван Товарков, что царь не пожаловал, а теши не принял» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 265).
Как и во время последнего ордынского посольства, прибывшего в Москву в 1476 г., Ахмат требовал личного приезда русского великого князя, и, как и в предыдущий раз, получил отказ. После этого хан дважды смягчал свои требования, но оба раза они вновь были отвергнуты Иваном III: «И слыша царь, что не хощеть ехати князь великый къ нему, посла къ нему, рекъ: “а самъ не хочешь ехати, и ты сына пришли или брата”. Князь же великый сего не сотвори. Царь же посла къ нему: “а сына и брата не пришлешь, и ты Микифора пришли Басенкова”, – тъй бо Микыфоръ былъ въ орде и многу алафу Татаромъ дастъ отъ себе: того ради любляше его царь и князи его. Князь же великый того не сътвори» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 346).
Ход переговоров свидетельствовал скорее о прочности позиций Ивана III, однако вести о них, дошедшие до Москвы, вызвали в городе беспокойство. Его главным выразителем оказался ростовский архиепископ Вассиан, перу которого принадлежит знаменитое «Послание на Угру». Автору известно об успешном отражении татарских попыток переправиться через реку: «Радуемся и веселимся, слышаще доблести твоя и крепость и твоего сына Богомъ данную ему победу, и великое мужество, и храбрость, и твоего брата, – государей наших, показавшим противу безбожных агарянъ» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. СПб., 2000, стр. 398). Кроме того, ему известно об отправке Иваном III посольства к Ахмату: «Ныне же слышахом, яко же бесерменину Ахмату уже приближающуся и христианство погубляющу, наипаче же на тебе хваляшеся и на твое отечьство, тебе же пред ними смиряющуся и о мире молящуся, и к нему пославшу. Ему же окаанному одинако гневом дышущу и твоего молениа не послушающу, но хотя до конца разорити христианство» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. СПб., 2000, стр. 388). Из этого следует, что «Послание» не могло быть написано ранее середины октября, а доставлено Ивану III было через несколько дней после написания, когда переговоры с Ахматом давно уже завершились ничем. Это означает, что Вассиан не мог оказать никакого влияния на действия великого князя. Иван III, хотя и не отказывался от попыток дипломатического воздействия на Ахмата, изначально не собирался идти ни на какие уступки ему. Обвинения великого князя в нерешительности и малодушии, в непрямом виде содержащиеся в «Послании», являются совершенно неоправданными.
К сожалению, эти обвинения получили дальнейшее развитие в летописных повествованиях о событиях 1480 г. Главной историографической загадкой Угорщины является отсутствие официального летописного рассказа о ней – либо он по каким-то причинам до нас не дошел, либо его не существовало изначально (во что поверить труднее). Все имеющиеся летописные повествования имеют неофициальный характер и зависимы от «Послания» Вассиана с той разницей, что гораздо враждебнее него относятся к Ивану III. Наиболее отчетливо эта тенденция проявляется в рассказах Софийской II и Львовской летописей. Их авторы стремятся представить любое из действий великого князя в отрицательном свете, не останавливаясь перед откровенной ложью.
Так, вывоз на Белоозеро семьи и казны Ивана III объясняется его намерением в случае взятия Москвы Ахматом «бежати и къ Окияну морю». После изложения «Послания» Вассиана утверждается, что «князь же великый не послушаа того писаниа владычня Васьянова, но советниковъ своихъ слушаше». Приезд великого князя в Москву на думу и переговоры с послами братьев изображается как бегство. Москвичи обвиняют Ивана: «насъ выдаешь царю и Татаромъ», а Вассиан Ростовский называет его «бегуном» и требует от него: «дай семъ вои въ руку мою, коли азъ, старый, утулю лице противъ Татаръ». Великий князь из страха перед горожанами живет не в Москве, а за городом, в Красном сельце, и не три дня, как это было на самом деле, а две недели. Оттуда он требует приезда к себе своего сына, на что тот отвечает: «леть ми зде умерети, нежели къ отцу ехати». Из Красного сельца Иван возвращается к войскам «едва умоленъ бысть». Отказ великого князя явиться к Ахмату во время переговоров вновь объясняется его трусостью: «князь же великый блюдашеся ехати, мня измену его и злаго помысла бояся» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 339-346), и т.д.
Авторы софийско-львовского рассказа делают все, чтобы убедить своих читателей в том, что татары были отражены не благодаря, а вопреки Ивану III. Победу над Ахматом они приписывают помощи высших сил: «възрадовашася и възвеселишася вси людие, и похвалиша Бога и Пречистую Богородицу, глаголюще: “ни аггелъ, ни человекъ спасе насъ, но самъ Господь спасе насъ Пречистые и всехъ святыхъ молениемъ”»; «да не похвалятся несмысленнии въ своемъ безумии, глаголюще: “мы своимъ оружьемъ избавихомъ Русскую землю”, – но дадуть славу Богу и пречистой Его Матери Богородицы, тъй бо спасе насъ, и престанутъ отъ таковаго безумиа» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 346-347). Все это позволяет отнести появление враждебной Ивану III традиции летописных повествований об Угорщине к 1490-х гг. и приписать ее создание церковным кругам, недовольным планами великого князя по изъятию церковных земель и его заигрываниями с еретиками.
Вернемся к событиям 1480 г. Тем временем к Ивану III подошли из Новгородской земли полки примирившихся с ним братьев Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого: «Приидоша же тогда и братиа къ великому князю на Кременецъ, князь Андреи Васильевичь болшеи и князь Борисъ Васильевичь, съ своими силами къ великому князю на помощь противу царя Ахмата. Князь же великии съ любовию приатъ ихъ» (Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18, стр. 268). Согласно Симеоновской летописи, это произошло вскоре после прибытия Ивана III в Кременец, т.е. еще в начале октября. Типографская же летопись сообщает, что братья подошли уже после начала ледостава, т.е. в конце октября. Учитывая путь, который им вместе с их войсками необходимо было проделать от Новгородской земли до Кременца, второй вариант выглядит более правдоподобным.
Свой рассказ о неудачных переговорах Ивана III с Ахматом Львовская летопись завершает словами: «Хваляшеся царь лето все, рекъ: “дастъ Богъ зиму на васъ, и реки все стануть, ино много дорогъ будеть на Русь”» (ПСРЛ. Т. 20, стр. 346). Зима в 1480 г. наступила рано (с Дмитриева дня – 26 октября) и была суровой: «З Дмитреева же дни стала зима, и рекы все стали, а мразы великыи, яко не мощи зрети» (Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20, стр. 346). После того, как лед стал достаточно крепким, татары получили возможность перейти Угру в любом месте и ударить в спину русским отрядам, растянутым на большом расстоянии. В связи с этим Иван III приказал своим войскам отойти от берега и соединиться в Кременце: «И егда же ста река, тогда князь великии повеле сыну своему, великому князю Ивану, и брату своему князю Андрею, и всемъ воеводамъ своимъ со всеми силами приити къ себе на Кременець, боящеся Тотарского прихожениа, яко да, совокупльшеся, брань створять с противными» (Ермолинская летопись. ПСРЛ. Т. 23, стр. 181). Из Кременца войска были отведены еще примерно на 40 км северо-восточнее, к Боровску, где русские военачальники предполагали дать генеральное сражение Ахмату: «Князь же великыи, съ сыномъ и зъ братиею и со всеми воеводами, поидоша къ Боровску, глаголюще, яко “на техъ поляхъ бои с ними поставим”» (Ермолинская летопись. ПСРЛ. Т. 23, стр. 182); «И князь великии отступи со всею силою в поля к Боровску, как мощно бы стати противу безбожнаго царя Ахмета» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273).
Однако неожиданно для русских татары сами начали отступление: «Егда отступиша отъ берегу наши, тогда Татарове страхомъ обдержащимъ побегоша, мняще, яко берегъ даяху имъ Русь и хотятъ с ними битися, и наши, мняще Тотаръ за ними реку перешедшихъ, за ними женутъ, и приидоша на Кременець» (Ермолинская летопись. ПСРЛ. Т. 23, стр. 182); «Тогда же бысть чюдо пресвятыя владычица нашея Богородица: егда отступиша сынове Русскиа отъ брега, тогда прииде на царя Ахмата страхъ отъ Бога, и побеже отъ Угры, никымъ же гонимъ, по Литовскои земле, по королеве държаве, воюя его землю за его измену» (Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18, стр. 269).
Русские летописи указывают разные даты отступления Ахмата: «А прочь царь пошол от Угры в четверг, канун Михаилову дни» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273), т.е. 9 ноября; «От Угры царь Ахмут побежал месяца ноября в 10 день, в пятницу» (Владимирский летописец. ПСРЛ. Т. 30, стр. 137); «А царь побежалъ ноября въ 11» (Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. 25, стр. 328). Возможно, разница в датах означает, что отход татар на разных участках происходил в разное время. На постепенность их отступления указывает и то, что Ахмат «полон отпусти за многи дни к Орде» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273).
Русские летописи объясняют неожиданный уход татар тем, что они не были готовы вести войну в суровых зимних условиях: «С Дмитреева же дни стала зима, и реки все стали, и мразы велики, яко не мощи зрети. Тогда царь убояся и с татары побежа прочь ноября 11. Бяху бо татарове нагии и босы, ободралися» (Софийская II летопись. ПСРЛ. Т. 6, вып. 2, стб. 309). Подтверждение этому сообщению можно найти в «ярлыке» Ахмата Ивану III. В заключительной его части, касающейся событий 1480 г., Ахмат заявляет: «А нынеча есми отъ берега пошол, потому что у меня люди без одож, а кони без попонъ. А минетъ сердце зимы девеносто днеи, и аз опять на тебя буду, а пить ти у меня вода мутная» (цит. по: А.А. Горский. Москва и Орда. М., 2000, стр. 198).
Всего татары пробыли в землях Великого княжества Литовского шесть недель, т.е. примерно с 1 октября до 11 ноября. За это время они взяли там двенадцать городов, а их жителей угнали в рабство: «[Ахмат] всего в Литовскои земле стоял 6 недель, а градов Литовских пленил: Мченескъ, Белев, Одоев, Перемышль, два Воротынска, старои да новои, два Залидовы, старои да новои, Опаков, Серенескъ, Мезыскъ, Козелескъ. А всех градов плени 12…, а волости все плени и полон вывел» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273). Отчасти им руководило при этом желание отомстить своему неверному союзнику: «А на царя Ахмута прииде страх от Бога, и побеже никым же гоним от Угры по Литовъскои земле по королеве державе, воюя его землю за его измену» (Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. 25, стр. 328). Память о вероломстве литовцев сохранилась в Большой Орде надолго. Еще в 1500 г. сын Ахмата Ших-Ахмет в ответ на просьбу литовского великого князя Александра Казимировича помочь ему в войне с Иваном III писал: «По тому братству ваш отец король и наш отец Ахмат царь, зодиначывшыся межы себе, тверъдо оба прысягнули и, на конь свои въседши, мели на Ивана поити. Ино мои отец з воиском своим на него пошол, а твои отец не шол» (Литовская метрика. Книга записей 5. Вильнюс, 1993. № 104.1, стр. 172).
Татарский отряд во главе с сыном Ахмата Муртазой попытался разграбить также и московские волости на правобережье Оки вблизи Алексина но, узнав о приближении великокняжеских войск, бежал: «А прочь царь пошол от Угры в четверг, канун Михаилову дни, а милостью божьею Московские земли нимало не заял, развее, прочь идучи, проходил царевъ сынъ Амуртоза на Конин да на Нюхово, пришел в вечере, а князь великии отпустил братию свою, князя Ондрея да князя Бориса, да князя Ондрея Меншого со множеством воевод своих. Татарове же ночи тое поимаша человека и начаша мучити его, а спрашивая про великого князя. Он же муки не мога терпети и сказа им, что князи близко. Милостью божьею не могы зла сотворити месту тому и побеже тое же ночи на раннеи зоре, а князи приидоша на станы его на обед. И оттоле возратишася к великому князю и сказаша ему все по ряду. Князь же великии исполнися радости и с сыномъ своим с великим князем, и все православное христьянство возрадовася» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273). Из этого сообщения следует, что, несмотря на отвод основных сил к Боровску, русское командование продолжало тщательно следить за передвижением противника и принимать меры по противодействию ему.
Окончательно убедившись в уходе татар, Иван III распустил свое войско и вернулся в Москву: «И распусти воя своя кождо въ свои град, а сам поиде съ сыномъ своим и з братьею къ славному граду Москве… И почтив свою братию и отпусти их по вотчинам своим, и разыдошася по своим отчинам, благодаряще господа бога и пречистую матерь его, скорую помощницю и святых чюдотворець Петра и Алексея, и прочих, подавшаго им победу без крови на безбожных Агарян на царя Ахмата» (Вологодско-пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26, стр. 273-274). Согласно сообщению Владимирского летописца, «А на Москву оба князя великии пришли месяца декабря 28 дня во вторник» (ПСРЛ. Т. 30, стр. 137). Месяц определенно назван ошибочно – в 1480 г. вторник приходился не на 28 декабря, а на 28 ноября, когда, по-видимому, Иван III с сыном и вернулись в Москву. В целом события второго похода Ахмата заняли шесть месяцев, как подытоживает летописец великого князя тверского, чьи войска также принимали участие в отражении нашествия: «Въ лето 6989. Приходилъ царь Ахматъ на великово князя Ивана Василиевича, и стоялъ на реце на Угре 6 месяць; а сила была великаго князя Михаила Борисовича Тверскаго тутъ же, а воеводи были князь Михайло Дмитриевичь Холмьскый да князь Иосифь Андреевичь Дорогобужской» (Тверская летопись. ПСРЛ. Т. 15, стб. 498).
«Казанская история», написанная в 1564-1565 гг., содержит рассказ о посылке Иваном III во время Стояния на Угре войска во главе с царевичем Нурдовлатом и князем Василием Ноздреватым Звенигородским в тыл Ахмату: «И совеща князь великий с воеводы своими добро дело, иже полза бысть ему великая, и по немъ и детемъ, и внуком его в веки. И посылаетъ отай царя Златую Орду пленити служиваго своего царя Нурдовлета Городецкаго, с нимъ же и воеводу – князя Василиа Ноздроватаго Звенигородцкаго со многою силою, и доколе царь стояше на Руси, не ведущу ему сего. Они же, Волгою, в ладияхъ пришед на Орду, и обретоша ю пусту, без людей: токмо в ней женьский полъ, и старъ и млад. И тако ея поплениша: женъ и детей варваръскихъ, и скот весь в полонъ взяша, иныхъ же огню и воде, и мечю предаша, и конечне хотеша юртъ Батыевъ разорити. Уланъ же царя городецкаго и Обляз лесть сотвори, глаголя царю своему: “Что твориши, о царю, яко нелепо есть тебе большаго сего царства до конца разорити – от него же ты и самъ родися, и мы все. И наша земля то есть и отецъ твоих искони. Се повеленная пославшаго ны понемногу исполнихомъ, и доволно есть намъ, и поидемъ, егда како Богъ не попустит намъ”. И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша. И скоро в томъ часе царь от реки Угры назадъ обратися бежати, никоея пакости земли нашей не учиниша. Да тако же преже реченное великаго князя воинство от Орды отступи. И приидоша нагаи, иже реченныя мангиты, по московскомъ воинстве. И тии тако же останки ординъския погубиша, и юртъ царевъ разориша, и царицу его побиша» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 10. СПб., 2000, стр. 262).
Исследователи обычно рассматривают этот рассказ как вымысел автора «Казанской истории», поскольку ни одна из русских летописей в своих повествованиях о Стоянии на Угре о таких событиях не упоминает. Однако отвергать его с ходу было бы слишком опрометчиво. Следы традиции, согласно которой Сарай был разорен войсками Ивана III, содержат и русские летописи, независимые от «Казанской истории»: «Темъ блаженнымъ великымъ княземъ Иваномъ Василиевичемъ всея Русии вначале свободилъ Богъ христианьство отъ работы бесерменьскыа, и та Болшая Орда имъ порушилася, и почали те цари Ординьские жити въ Азсторохани, и та Болшая Орда опустела, а место ея во области близъ города Азсторохани, два днища по Волге вверхъ, именуется Сараи Болшие» (Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 13, стр. 236).
Отголоски этой традиции обнаруживаются и в Разрядных книгах: «Тамбовские историки-краеведы нашли в московских архивах и опубликовали составленную в 1681 г. выписку, сделанную “в Разряде”, с кратким изложением истории завоевания московскими войсками юга и юго-востока Европейской России. Важно, что выписка сделана именно “в Разряде” – в дневнике важнейших государственных событий, который велся при дворе московских великих князей и затем царей и представляет собой источник, независимый от летописей. Там сказано, что “в прошлых давних летах, при княжении великих князей московских… татарские цари жили в Орде на луговой стороне Волги реки, на реке Ахтубе” и что “великие князи московские на Ахтубе Орду войною разорили и учинили пусту…”. Как видим, разорили Орду именно “великие князи московские”, а не ногайцы, и не вообще Орду, а совершенно конкретно резиденцию ханов на Ахтубе – левом притоке Волги ниже нынешнего Волгограда, т.е. именно Сарай» (А.А. Шенников. Червленый Яр. Исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV-XVI вв. Л., 1987, стр. 47).
Как уже говорилось, страх перед возможной диверсией служилых татар Ивана III в ордынском тылу стал одной из причин поспешного отступления Ахмата в 1472 г. Трудно предположить, что русский великий князь не воспользовался бы этим средством борьбы в 1480 г., тем более, что времени у него для этого было предостаточно – противостояние с Ахматом в 1480 г. длилось около шести месяцев, а в 1472 г. – всего около месяца. Путь на Сарай по Волге после победы над Казанью в 1478 г. был открыт. Косвенным подтверждением историчности сообщения «Казанской истории» является и полное отсутствие упоминаний о служилых татарах в рядах оборонявшего Берег русского войска в 1480 г., в отличие от 1472 г., предполагающее их занятость в другом месте. Умолчание русских летописей о походе Нурдовлата и Василия Ноздреватого также может быть объяснено. Как отмечалось выше, официального рассказа о событиях 1480 г., который был бы решающим аргументом относительно действий русского командования, не существуют. Все сохранившиеся летописные повествования об этих событиях в большей или меньшей степени враждебны Ивану III и стремятся представить его действия в отрицательном свете, т.е. их авторы не были заинтересованы в рассказе об успешной диверсии войск великого князя в татарском тылу.
Tags: История России
Subscribe

  • Знатоки французского оценят

  • Маша Гессен

    Если вы не поняли, Маша Гессен требует чтобы к ней применяли местоимение they, что Википедия и делает. )))

  • Чё-то ржу

    Маша Гессен в «Нью-Йорк Таймс»: “Yevgenia Albats, a Russian investigative journalist and a close friend of the Navalny family’s, told me…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments