aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Category:

К юбилею «Снежной маски»


Наступившая наконец-то зима напомнила о 105-й годовщине самого знаменитого января в истории русской поэзии.







Любовь Менделеева-Блок: Пришедшая зима 1906-1907 года нашла меня совершенно подготовленной к её очарованиям, её «маскам», «снежным кострам», лёгкой любовной игре, опутавшей и закружившей нас всех. Мы не ломались, упаси Господь! Мы просто и искренне все в эту зиму жили не глубокими, основными, жизненными слоями души, а её каким-то лёгким хмелем. Если не ясно говорит об этом «Снежная маска», то чудесно рассказана наша зима В.П. Веригиной в её воспоминаниях о Блоке…




Блок зимой 1906-1907 года


Валентина Веригина: К нам в театр чаще других поэтов приходил Блок и каждый раз появлялся в нашей уборной. Волохова, Мунт и я гримировались в общей уборной. Мы встречали его с неизменной приветливостью. Больше всего, особенно в первое время, Блок говорил со мной, и Н.Н. Волохова даже думала, что он приходит за кулисы главным образом ради Веригиной, но однажды, во время генеральной репетиции «Сестры Беатрисы», она с изумлением узнала настоящую причину его частых посещений. Блок зашёл, по обыкновению, к нам в уборную. Когда кончился антракт, мы пошли проводить его до лестницы. Он спустился вниз, Волохова осталась стоять наверху и посмотрела ему вслед. Вдруг Александр Александрович обернулся, сделал несколько нерешительных шагов к ней, потом опять отпрянул и, наконец, поднявшись на первые ступени лестницы, сказал смущённо и торжественно, что теперь, сию минуту, он понял, что означало его предчувствие, его смятение последних месяцев. «Я только что увидел это в ваших глазах, только сейчас осознал, что это именно они и ничто другое заставляют меня приходить в театр». Влюблённость Блока скоро стала очевидной для всех. Каждое стихотворение, посвящённое Волоховой, вызывало острый интерес среди поэтов. Первые стихи ей он написал по её же просьбе. Она просто попросила дать что-нибудь для чтения в концертах. 1 января 1907 года поэт прислал Волоховой красные розы с новыми стихами: «Я в дольний мир вошла, как в ложу». Н.Н. была восхищена и вместе с тем смущена этими строками, но, разумеется, никогда не решалась читать их с эстрады.


Я в дольний мир вошла, как в ложу.
Театр взволнованный погас.
И я одна лишь мрак тревожу
Живым огнём крылатых глаз.

Они поют из тёмной ложи:
«Найди. Люби. Возьми. Умчи».
И все, кто властен и ничтожен,
Опустят предо мной мечи.

И все придут, как волны в море,
Как за грозой идет гроза.
Пылайте, траурные зори,
Мои крылатые глаза!

Взор мой – факел, к высям кинут,
Словно в небо опрокинут
Кубок тёмного вина!
Тонкий стан мой шёлком схвачен.
Тёмный жребий вам назначен,
Люди! Я стройна!

Я – звезда мечтаний нежных,
И в венце метелей снежных
Я плыву, скользя...
В серебре метелей кроясь,
Ты горишь, мой узкий пояс –
Млечная стезя!


Мария Андреевна Бекетова: Кто видел её (Волохову) тогда, в пору его увлечения, тот знает, как она была дивно обаятельна. Высокий тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, чёрные волосы и глаза, именно «крылатые», чёрные, широко открытые «маки злых очей». И ещё поразительна была улыбка, сверкавшая белизной зубов, какая-то торжествующая, победоносная улыбка. Кто-то сказал тогда, что её глаза и улыбка, вспыхнув, рассекают тьму. Другие говорили: «раскольничья богородица».




Наталья Волохова зимой 1906-1907 года


Валентина Веригина: В период до постановки «Балаганчика» спектакли, концерты, литературные журфиксы, ночные беседы у Блоков продолжались. Мы приближались к настроениям «Снежной маски». Подошли к постановке «Балаганчика», который был написан для предполагаемого театра-журнала «Факелы» и Мейерхольду сразу стал желанным. Вполне понятно, что при первой возможности он предложил пьесу театру Коммисаржевской. Как раз Вере Фёдоровне необходимо было отдохнуть, она играла почти ежедневно, и предложение было принято. Художник Н.Н. Сапунов и М.А. Кузмин, написавший музыку, помогли в значительной степени очарованию «Балаганчика», который был исключительным, каким-то магическим спектаклем… «Балаганчик» шёл с десяти репетиций и зазвучал сразу. Невозможно передать то волнение, которое охватило нас, актёров, во время генеральной репетиции и особенно на первом представлении. Когда мы надели полумаски, когда зазвучала музыка, обаятельная, вводящая в «очарованный круг», что-то случилось такое, что заставило каждого отрешиться от своей сущности. Маски сделали всё необычным: и чудесным.


Мы ли – пляшущие тени?
Или мы бросаем тень?
Снов, обманов и видений
Догоревший полон день.

Не пойму я, что нас манит,
Не поймёшь ты, что со мной,
Чей под маской взор туманит
Сумрак вьюги снеговой?

И твои мне светят очи
Наяву или во сне?
Даже в полдне, даже в дне
Разметались космы ночи...

И твоя ли неизбежность
Совлекла меня с пути?
И моя ли страсть и нежность
Хочет вьюгой изойти?

Маска, дай мне чутко слушать
Сердце тёмное твое,
Возврати мне, маска, душу,
Горе светлое мое!


Валентина Веригина: За два или за три дня до представления нам пришла мысль отпраздновать постановку «Балаганчика». По совету Бориса Пронина решили устроить вечер масок. Решили одеться в платья из гофрированной цветной бумаги, закрепив её на шёлковых чехлах, головные уборы сделать из той же бумаги. Вечер должен был называться «Вечером бумажных дам». Для мужчин заготовили чёрные полумаски. Мужчинам было разрешено не надевать маскарадного костюма, их только обязывали надевать маску, которую предлагали при входе каждому. Написали приглашение. Его текст приблизительно был следующий: «Бумажные дамы на аэростате выдумки прилетели с луны. Не угодно ли Вам посетить их бал…».


А под маской было звёздно.
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.

И задумчивая совесть,
Тихо плавая над бездной,
Уводила время прочь.

И в руках, когда-то строгих,
Был бокал стеклянных влаг.
Ночь сходила на чертоги,
Замедляя шаг.

И позвякивали миги,
И звенела влага в сердце,
И дразнил зелёный зайчик
В догоревшем хрустале.

А в шкапу дремали книги.
Там – к резной старинной дверце
Прилепился голый мальчик
На одном крыле.


Валентина Веригина: Почти все дамы были в бумажных костюмах одного фасона. На Н.Н. Волоховой было длинное со шлейфом светло-лиловое бумажное платье. Голову её украшала диадема, которую Блок назвал в стихах «трёхвенечной тиарой». Волохова в этот вечер была как-то призрачно красива, впрочем, теперь и все остальные мне кажутся чудесными призраками. Точно мерещились кому-то «дамы, прилетевшие с луны». Мунт с излучистым ртом, в жёлтом наряде, как диковинный цветок, скользящая неслышно по комнате; Вера Иванова, вся розовая, тонкая, с нервными и усталыми движениями, и другие. Я сама, одетая в красные лепестки мятой бумаги, показалась себе незнакомой в большом зеркале. У меня тогда мелькнула мысль: не взмахи ли большого веера Веры вызвали нас к жизни? Она сложит веер, и вдруг мы пропадём. Я сейчас же улыбнулась этой мысли… Так после постановки «Балаганчика», с вечера бумажных дам, мы вступили в волшебный круг игры, в котором закружилась наша юность…





- Посмотри, подруга, эльф твой
Улетел!
- Посмотри, как быстролётны
Времена!

Так смеётся маска маске,
Злая маска, к маске скромной
Обратясь:
- Посмотри, как тёмный рыцарь
Скажет сказки третьей маске...

Тёмный рыцарь вкруг девицы
Заплетает вязь.

Тихо шепчет маска маске,
Злая маска – маске скромной...
Третья – смущена...

И ещё темней – на тёмной
Завесе окна
Тёмный рыцарь – только мнится...

И стрельчатые ресницы
Опускает маска вниз.
Снится маске, снится рыцарь...
- Тёмный рыцарь, улыбнись...

Он рассказывает сказки,
Опершись на меч.
И она внимает в маске.
И за ними – тихий танец
Отдалённых встреч...

Как горит её румянец!
Странен профиль темных плеч!
А за ними – тихий танец
Отдалённых встреч.

И на завесе оконной
Золотится
Луч, протянутый от сердца –
Тонкий цепкий шнур.

И потерянный, влюблённый
Не умеет прицепиться
Улетевший с книжной дверцы
Амур.


Наталья Волохова: Часто после спектакля мы совершали большие прогулки, во время которых Александр Александрович знакомил меня со «своим городом», как он его называл. Минуя пустынное Марсово Поле, мы поднимались на Троицкий мост и, восхищённые, вглядывались в бесконечную цепь фонарей, расставленных, как горящие костры, вдоль реки и терявшихся в мглистой бесконечности. Шли дальше, бродили по окраинам города, по набережным, вдоль каналов, пересекали мосты. Александр Александрович показывал мне все свои любимые места, связанные с его пьесой «Незнакомка»: мост, на котором стоял звездочёт и где произошла его встреча с поэтом, место, где появилась Незнакомка, и аллею из фонарей, в которой она скрывалась. Мы заходили в кабачок, где развёртывалось начало этой пьесы, маленькой кабачок с расписными стенами. Действительность настолько переплеталась с вымыслом, с мечтой поэта, что я невольно теряла грань реального и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии. У меня было такое чувство, точно я получаю в дар из рук поэта этот необыкновенный, сказочный город.


Вьюга пела.
И кололи снежные иглы.
И душа леденела.
Ты меня настигла.

Ты запрокинула голову в высь.
Ты сказала: «Глядись, глядись,
Пока не забудешь
Того, что любишь».

И указала на дальние города линии,
На поля снеговые и синие,
На бесцельный холод.

И снежных вихрей подъятый молот
Бросил нас в бездну, где искры неслись,
Где снежинки пугливо вились...


Белоснежней не было зим
И перистей тучек.
Ты дала мне в руки
Серебряный ключик,
И владел я сердцем твоим.
Тихо всходил над городом дым,
Умирали звуки.

Белые встали сугробы,
И мраки открылись.
Выплыл серебряный серп.
И мы уносились,
Обречённые оба
На ущерб.

Ветер взвихрил снега.
Закатился серп луны.
И пронзительным взором
Ты измерила даль страны,
Откуда звучали рога
Снежным, метельным хором.

И мгла заломила руки,
Заломила руки в высь.
Ты опустила очи,
И мы понеслись.
И навстречу вставали новые звуки:
Летели снега,
Звенели рога
Налетающей ночи.


Валентина Веригина: Блок, а вместе с ним и мы все жили в кружении карнавала ночных таинственных фантазий и в повседневной действительности непрерывно в течение целого периода. Те два театральных сезона были незабываемым, чудесным сном для всех, причастных снежным, ослепительным видениям Блока. Вспоминая о наших вечерах, я вновь и вновь вижу всех нас на розовом диване и шкуру белого медведя перед камином, «а на завесе оконной золотился луч, протянутый от сердца, – тонкий, цепкий шнур…». Этот луч-шнур опутывает нас, но он такой неощутимый и не тягостный, он золотится только на завесе оконной, протянут от сердца пляшущих теней масок… На вечере бумажных дам Н.Н. подвела поэту брови, а он написал об этом: «Подвела мне брови красным, посмотрела и сказала: – Я не знала: тоже можешь быть прекрасным, тёмный рыцарь, ты». Так почти во всех стихах «Снежной маски» заключены настоящие разговоры и факты тех дней…




Валентина Веригина


Подвела мне брови красным,
Поглядела и сказала:
«Я не знала:
Тоже можешь быть прекрасным,
Тёмный рыцарь, ты!»

И, смеясь, ушла с другими.
А под сводами ночными
Плыли тени пустоты,
Догорали хрустали.

Тени плыли, колдовали,
Струйки винные дремали,
И вдали
Заливалось утро криком
Петуха...
И летели тройки с гиком...

И она пришла опять
И сказала: «Рыцарь, чтó ты?
Это – сны твоей дремоты...
Чтó ты хочешь услыхать?
Ночь глуха.
Ночь не может понимать
Петуха».


Валентина Веригина: С Таврической от Вячеслава Иванова и с Васильевского острова от Сологуба мы шли обычно большую часть дороги пешком. Блок, Ауслендер, Мейерхольд и Городецкий провожали четырёх дам – Волохову, Иванову, Мунт и меня (мы жили в районе Офицерской). Мне вспоминается, как далёкая картина, видение – одно из таких возвращений. Было тихо и снежно. Мы шли по призрачному городу, через каналы, по фантастическим мостам Северной Венеции и, верно, сами казались призраками, походили на венецианских баутт прошлого. Наша жизнь того периода также проходила в некоем нереальном плане – в игре. После «Балаганчика», на вечере бумажных дам, маски сделали нашу встречу чудесной, и мы не вышли из магического круга два зимних сезона, пока не расстались. Незабываемые пляски среди метелей под «песни вьюги легковейной», в «среброснежных чертогах». Высокая фигура Сергея Городецкого, крутящаяся в снежной мгле, силуэт Блока, этот врезанный в снежную мглу профиль поэта, снежный иней на меховой шапке над строгой бровью, перебеги в снегу, звуки «струнных женских голосов» (слова Блока), звёздные очи Волоховой, голубые сияющие – Веры Ивановой.


Снежная мгла взвилáсь.
Легли сугробы кругом.

Да. Я с тобой незнаком.
Ты – стихов моих пленная вязь.

И, тайно сплетая вязь,
Нити снежные тку и плету.

Ты не первая мне предалась
На тёмном мосту.

Здесь – электрический свет.
Там – пустота морей,
И скована льдами злая вода.

Я не открою тебе дверей.
Нет.
Никогда.

И снежные брызги влача за собой,
Мы летим в миллионы бездн...
Ты смотришь всё той же пленной душой
В купол всё тот же – звездный...

И смотришь в печали,
И снег синей...
Тёмные дали,
И блистательный бег саней...

И когда со мной встречаются
Неизбежные глаза, –

Глуби снежные вскрываются,
Приближаются уста...

Вышина. Глубина. Снеговая тишь.
И ты молчишь.
И в душе твоей безнадежной
Та же лёгкая, пленная грусть.

О, стихи зимы среброснежной!
Я читаю вас наизусть.


Валентина Веригина: Так часто блуждали мы по улицам снежного города, новые северные баутты, а северный поэт из этих снежных кружений тайно сплетал вязь… Все театральные события, казавшиеся важными в своё время, потускнели в моей памяти. Игра в театре, которую я так любила, кажется мне теперь далеко не такой волнующей и яркой, как та игра масок в блоковском кругу. Правда, что уже в ту пору я не смотрела на наши встречи, собрания и прогулки, как на простые развлечения. Несомненно, и другие чувствовали значительность и творческую ценность всего этого, однако мы не догадывались, что чары поэзии Блока почти лишили всех нас своей реальной сущности, превратив в северных баутт…




Валентина Веригина


Но в камине дозвенели
Угольки.

За окошком догорели
Огоньки.

И на вьюжном море тонут
Корабли.

И над южным морем стонут
Журавли.

Верь мне, в этом мире солнца
Больше нет.

Верь лишь мне, ночное сердце,
Я – поэт!

Я какие хочешь сказки
Расскажу,

И какие хочешь маски
Приведу.

И пройдут любые тени
При огне,

Странных очерки видений
На стене.

И любой колени склонит
Пред тобой...

И любой цветок уронит
Голубой...


Валентина Веригина: Однажды Блок предложил нам поехать на Сестрорецкий вокзал. Случилось это в первый раз в конце января. Из Москвы приехал наш друг Н.П. Бычков и пришёл к нам на спектакль. Кажется, шёл «Балаганчик», на котором Александр Александрович всегда бывал. Оба встретились в антракте в нашей уборной. Тут и было решено, что после спектакля Блок, Волохова, я и Бычков поедем в гости к «Незнакомке». Мы взяли финских лошадок, запряжённых в крошечные санки. Нам захотелось ехать без кучеров, чтобы мужчины правили сами. Мы отправились туда, где блуждала блоковская Незнакомка, в туман, мимо тихой замёрзшей реки, мимо миражных мачт… Впереди в маленьких санках две стройные фигуры: поэта и Н.Н. Волоховой – с пленной грустью в безнадёжной душе, наш приезд на скромно освещённый вокзал. Купол звёздный отходит, печаль покидает Волохову – ею овладевает Снежная Дева. Здесь мы все баутты. Мы смеёмся, пьём рислинг, делаемся лёгкими. Тут не поэт перед нами, а его двойник, предводитель снежных масок. Мы говорим опять вдохновенный вздор, насыщенный чем-то неизъяснимо чарующим. Это обворожительный юмор Блока, юмор, таящийся за словами, в полуулыбке, в металле голоса. Воплотившаяся в Волоховой Незнакомка сидит тут рядом, только у неё очи не «синие бездонные», у неё «чёрные глаза, неизбежные глаза»…


Тихо вывела из комнат,
Затворила дверь.

Тихо. Сладко. Он не вспомнит,
Не запомнит, чтó теперь.

Вьюга память похоронит,
Навсегда затворит дверь.

Сладко в очи поглядела
Взором как стрела.

Слушай, ветер звезды гонит,
Слушай, пасмурные кони
Топчут звездные пределы
И кусают удила...


И метался ветер быстрый
По бурьянам,
И снопами мчались искры
По туманам, –
Ветер масок не догнал,
И с высот сереброзвездных
Тучу белую сорвал...

И в открытых синих безднах
Обозначились две тени,
Улетающие в дали
Незнакомой стороны...

Странных очерки видений
В чёрных масках танцовали –
Были влюблены.


Валентина Веригина: Волохова сама была индивидуальностью настолько сильной, что она могла спорить с Блоком. Чувство Волоховой было в высшей степени интеллектуальным, собственно – романтика встречи заменяла чувство. Тут настоящей женской любви не было никогда. Она только что рассталась со своей большой живой любовью, сердце её истекало кровью. Наталия Николаевна бесконечно ценила Блока как поэта и личность, любила в нём мудрого друга и исключительно обаятельного человека, но при всём этом не могла любить его обычной женской любовью. Может быть, потому ещё, что он, как ей казалось, любил не её живую, а в ней свою мечту. Блок принял второе крещение и как бы преобразился, но теперь он и Н.Н. Волохову обрёк на снежность, на вневременность, на отчуждение от всего жизненного. Отсюда происходил их спор. Она с болью настаивала на своём праве существовать живой и жить жизнью живой женщины, не облечённой миссией оторванности от мира. Мне понятно волнение и протест Волоховой. Соприкоснуться так близко с тайной поэзии Блока, заглянуть в её снежную сверкающую бездну – страшно: она, разумеется, сейчас же ощутила, что стоит рядом с поэтом, которому «вселенная представлялась страшной и удивительной, действительной, как смерть…».


Стерегут мне келью совы, –
Вам забвенью и потере
Не помочь!

На груди – снегов оковы,
В ледяной моей пещере –
Вихрей северная дочь!

Из очей её крылатых
Светит мгла.
Трёхвенечная тиара
Вкруг чела.
Золотистый уголь в сердце
Мне вожгла!

Трижды северное солнце
Обошло подвластный мир!
Трижды северные фьорды
Знали тихий лёт ночей!

Трижды красные герольды
На кровавый звали пир!
Мне – моё открыло сердце
Снежный мрак ее очей!


Сердце – громада
Горной лавины –
Катится в бездны...
Ты гибели рада,
Дева пучины
Звездной!

Я укачала
Царей и героев...
Слушай снега!
Из снежного зала,
Из надзвездных покоев
Поют боевые рога!


Нет исхода из вьюг,
И погибнуть мне весело.
Завела в очарованный круг,
Серебром своих вьюг занавесила...

Тихо смотрит в меня,
Темноокая.

И, колеблемый вьюгами Рока,
Я взвиваюсь, звеня,
Пропадаю в метелях...

И на снежных постелях
Спят цари и герои
Минувшего дня
В среброснежном покое –
О, Твои, Незнакомая, снежные жертвы!

И приветно глядят на меня:
«Восстань из мертвых!»


В снежной маске, рыцарь милый,
В снежной маске ты гори!
Я ль не пела, не любила,
Поцелуев не дарила
От зари и до зари?

Будь и ты моей любовью,
Милый рыцарь, я стройна,
Милый рыцарь, снежной кровью
Я была тебе верна.

Я была верна три ночи,
Завивалась и звала,
Я дала глядеть мне в очи,
Крылья лёгкие дала...

Так гори, и яр и светел,
Я же – лёгкою рукой
Размету твой лёгкий пепел
По равнине снеговой.


Валентина Веригина: Блок был неумолим. Он требовал, чтобы Волохова приняла и уважала свою миссию, как он – свою миссию поэта. Но Наталия Николаевна не захотела отказаться от «горестной земли», – и случилось так, что он в конце концом отошёл. После он написал о своей Снежной Деве стихотворение, полное злобы, уничтожающее её и совершенно несправедливое. Она прочла с ужасом и возмущением, с горечью – за что? Думаю, за то, что он поверил до конца в звезду и явленную комету, и вдруг оказалось, что её не было, тогда он дошёл до крайности, осыпая её незаслуженными упрёками.





А русскому искусству остался сборник стихов, по своему северному фаустовскому стремлению к преодолению всего телесно ограничивающего не уступающих лучшим образцам эддической поэзии. Спустя полвека об их авторе будет сказано в «Поэме без героя»:

Плоть, почти что ставшая духом,
И античный локон над ухом –
Всё таинственно в пришлеце.
Это он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале,
Или всё это было сном?
С мёртвым сердцем и мёртвым взором
Он ли встретился с Командором,
В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, –
И в каких хрусталях полярных
И в каких сияньях янтарных
Там, у устья Леты – Невы.

Tags: Любимые стихи, Серебряный век
Subscribe

  • Креационизм

    Творение из ничего – это философская идея, она была развита учениками Платона в ходе обсуждения, прежде всего, диалога «Тимей», который и является…

  • А вот как через свой народ говорит Бог

    «О Родина, счастливый и неисходный час!» Стихи из «Октоиха» Сергея Есенина, музыка Георгия Свиридова Концерт к 100-летию со дня рождения…

  • «Сатана» в Еврейской Библии

    Слово śaṭan встречается в текстах Еврейской Библии 23 раза, из них 13 раз (10 раз в Книге Иова и 3 раза в Книге пророка Захарии) с артиклем и 10 раз…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments