«Москва» Андрея Белого

Закончил читать роман-эпопею, ставшую последним произведением Белого и венцом его творчества. Автор намеревался довести повествование до конца 20-х годов, но успел написать только три части, действие которых начинается в 1914-м году и заканчивается в феврале 1917-го. Может быть, был какой-то промысел в том, что смерть остановила его перо на этом рубеже.

Очень не завидую переводчикам «Москвы», в которой поэтическая проза Белого достигает ещё большей степени изощрённости, чем в «Петербурге». Передать это на иностранном языке – поистине адовая работа. Кроме того, лишний раз убеждаюсь, что Белый был крабушкой avant le nom, что видно хотя бы по описанию юбилея главного героя эпопеи профессора математики Ивана Ивановича Коробкина, которого автор во многом списал со своего отца.

Фраком вильнув и схватись за звонок, Млодзиевский закрыл заседанье.
Пошло беснование, гавк голосов, щелк ладоней, протоп каблуков, разрыв глаз; все – вскочили: букет (просто куст) – красный, пряный гвоздичник – тащили к столу два студента; из красных гвоздик он привстал и раскланялся: в лёты фуражек, прицепленных в нос и в очки; кто-то лез его лапить; кто-то уже обслюнявил.
Стоял – краснорылый, испуганный: схватят, подкидывать будут, уронят; и руку сломают.
Бежал с Млодзиевским.
Какой-то желвастый профессор дорогу ему пересек, взликовав юбилеем; какая-то плотная и сладкоротая дама, участница всех юбилеев, вполне прощелилась сквозь фраки – себя приобщить очень явным желаньем елеепомазаться им; он конфузливо прикосновеньем руки – освятил.
Потащили обратно: раскланяться.
Полная там, желтожирая дама, начальница частной гимназии, тщетно душася жирами, кричала «гип-гип» и махала платочком; уже наблюдалося в задних рядах разжидненье людское; в передних же – гуща; здесь сдвинулись стулья: трещали и лопались; сивый студент через спинки из задних рядов махал в гущу, под кафедру, громко приветствуя:
- Каппа-Коробкин!
Двубакий старик, ухвативши за фалду, его усадил, чтоб обнять; с ним запел:
- Гаудеамус!
Откуда-то встал еретический вопль (отдавили мозоль); кто-то плакался с хоров:
- Вы жертвою пали! Совались в углу прокламации.
Передавали Ивана Иваныча, взявши под локоть: Оклочьев – Шахлушину; этот последний – Оршарьеву, Щерьченко, Орбко, мадам Капросюнэ; из кучи, в которой давился он, крикнули:
- Гип-гип, – ура!
Невдоглядь подпустили студентов; и те – на шарап. Со всех ног полетели, как будто с дрекольем.
Его окружили, притиснулись; он, непокорный, зажал кулаки посредине кольца его больно давивших людей; деры рук, перетоп каблуков: уйти – некуда (приват-доценты – бежали!); испугом сотрясся.
Подкидывать будут.
Схватили за правую ногу; но он – откаблучился; кто-то – неплошь: ухватился – за левую; больно о дверь егарнули; тащили по лестнице, вниз – на руках, перебрасывая в руки с рук: с непочетом; он, дико вращая глазами, с промятой манишкой, мотаясь вихрами, с усилием выпростал ногу (за левую крепко держали), и ей опираясь в ступени, – преглупо скакал: на одной ноге – вниз, отбиваясь другою (носком и коленом).
Скакание «Каппы»-Коробкина в сопровождении больно его наделявших пинками и даже щипками, оравших и вспотевших людей походило на бред в стиле Брегеля, нарисовавший скорей бичевание, чем прославленье в мистерии «Страсти Коробкина», припоминалось с такой неуместной подробностью, как он был бит надзирателем: в ухо и рыло; хотелось расплакаться.
В белой прилестничной, под эпистелем колонным, был крупный давеж, ералаш голосов; защемили мадам де-Моргасько; вдруг – сверху, на лестнице – куча; над нею, над нею, ее обгоняя, неслись, перепрыгивая через ступеньки; вдруг кто-то стрельнул сверху вниз; приподпрыгнул, пере-приподпрыгнул, стуча –
- при-под-прыг-пере-под-при-под-прыг-пере, при-пере, при-пере
- пре
- каб
- луками!
И – спрыгнул. Все рты разодрали.
- Несут!
И хотелось увидеть, как мимо протащат; и... и...; где, где, где?
- Не толкайтесь, коллега!
- И я хочу видеть!...
- Позвольте же!
- Где? Гагагагага, гагага, га!
- Что?
- Как?
- Где? Протащили!
Никто не увидел: тащившие спинами загородили; увидели лишь – среди тел кто-то взъерзнул и – пал; болтыхулся каблук; голенище нечищеное с неприятно засученной черной штаниной торчало из спин – не лицо юбиляра!
Так тащат ересеучителя: свергнуть со скал.