November 11th, 2021

aquila

Молящаяся обезьяна, охотящаяся Шхина

«…Связь между любовью и защитными механизмами наиболее чётко выражена в “Зогаре”, который относит правильную медитацию к ритуалу nefilat appayim (прострации) в конце молитвы. Простираясь, молящийся предаёт себя смерти и тем самым спасает себя от Шхины, которая действительно желает его убить. Бога надлежит “соблазнить”, но чистосердечно и без лживых мыслей (Зогар, III, 121a)!»

Yehuda Liebes. Studies in Jewish Myth and Jewish Messianism. N.Y., 1993. P. 60


Автор «Зогар Хадаш» (Трума, 42а) «сравнивает молящегося с обезьяной в горах в присутствии другого животного, которое хочет её убить; обезьяна прибегает к уловке, притворяясь мёртвой; другое животное удовлетворяется этим и не убивает её. Де Леон в этой связи заметил, что Псалом 24 – алфавитный псалом, который молящийся читает, упав на лицо, не имеет стиха, начинающегося с букву коф, название которой означает обезьяну. Охотящееся животное – это Шхина. Молящийся, который падает на лицо согласно этому мифу, не собирается на самом деле предать себя смерти; он лишь притворяется, что делает это, чтобы “обмануть” зверя. Тон комментариев автора создаёт впечатление, что подобный “обман” действительно практиковался его современниками…»

Yehuda Liebes. Studies in the Zohar. N.Y., 1993. P. 184, n. 154
aquila

200 лет Фёдору Михайловичу







Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролётки,
Пятиэтажные растут громады
В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.
Везде танцклассы, вывески менял,
А рядом: «Henriette», «Basile», «Andre»
И пышные гроба: «Шумилов-старший».
Но, впрочем, город мало изменился.
Не я одна, но и другие тоже
Заметили, что он подчас умеет
Казаться литографией старинной,
Не первоклассной, но вполне пристойной,
Семидесятых кажется годов.
Особенно зимой, перед рассветом
Иль в сумерки — тогда за воротами
Темнеет жёсткий и прямой Литейный,
Ещё не опозоренный модерном,
И визави меня живут — Некрасов
И Салтыков… Обоим по доске
Мемориальной. О, как было б страшно
Им видеть эти доски! Прохожу.
А в Старой Руссе пышные канавы,
И в садиках подгнившие беседки,
И стекла окон так черны, как прорубь,
И мнится, там такое приключилось,
Что лучше на заглядывать, уйдём.
Не с каждым местом сговориться можно,
Чтобы оно свою открыло тайну
(А в Оптиной мне больше не бывать…)
Шуршанье юбок, клетчатые пледы,
Ореховые рамы у зеркал,
Каренинской красою изумленных,
И в коридорах узких те обои,
Которыми мы любовались в детстве,
Под жёлтой керосиновою лампой,
И тот же плюш на креслах…
Всё разночинно, наспех, как-нибудь…
Отцы и деды непонятны. Земли
Заложены. И в Бадене — рулетка.
И женщина с прозрачными глазами
(Такой глубокой синевы, что море
Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),
С редчайшим именем и белой ручкой,
И добротой, которую в наследство
Я от неё как будто получила, —
Ненужный дар моей жестокой жизни…
Страну знобит, а омский каторжанин
Всё понял и на всём поставил крест.
Вот он сейчас перемешает всё
И сам над первозданным беспорядком,
Как некий дух, взнесётся. Полночь бьёт.
Перо скрипит, и многие страницы
Семёновским припахивают плацем.
Так вот когда мы вздумали родиться
И, безошибочно отмерив время,
Чтоб ничего не пропустить из зрелищ
Невиданных, простились с небытьем.

Анна Ахматова
1945 г.