July 12th, 2020

aquila

Галицко-Волынский улус Золотой Орды




Князь Даниил Галицкий пьёт кумыс на коленях перед Батыем



Существует мнение о том, что после нашествия Батыя князья наиболее могущественных в то время русских земель – Галицко-Волынской и Владимиро-Суздальской, столкнувшись с необходимостью определить своё отношение к Орде, сделали противоположный выбор – условно говоря, «европейский» и «азиатский», или «евразийский». Галицкие князья, якобы, предпочли борьбу с татарами в союзе со своими западными соседями, в то время как суздальские решили татарам подчиниться. Наиболее последовательно эта точка зрения проводится в сочинениях Льва Гумилёва и других евразийцев: «Политический курс Даниила состоял в том, чтобы выделить Галицко-Волынское княжество в самостоятельное феодальное государство, ориентированное на Запад», «Александру предстоял тяжелый выбор союзника. Ведь выбирать приходилось между Ордой, в которой погиб его отец, и Западом, с представителями которого новгородский князь был хорошо знаком еще со времен Ледового побоища… В 1252 г. Александр приехал в Орду Батыя, подружился, а потом побратался с его сыном Сартаком, вследствие чего стал приемным сыном хана. Союз Орды и Руси осуществился благодаря патриотизму и самоотверженности князя Александра»[1].

Последующее развитие Галицко-Волынского и Владимиро-Суздальского княжеств выводится затем из этого выбора. Так, евразийцы объясняют исчезновение русской государственности и культуры в галицко-волынской земле пагубностью для Руси европейского пути развития, а успехи государственного и культурного строительства во владимиро-суздальской земле – благотворностью татарского влияния: «Те русские княжества, которые отказались от союза с татарами, были захвачены частично Литвой, частично Польшей, и судьба их была очень печальной. В рамках западноевропейского суперэтноса русичей ждала участь людей второго сорта»[2], «Союз с Западом привел Галицию и ее народ к катастрофе. Через 80 лет, т.е. в 1339 г., польский король Казимир Великий “без единого выстрела” присоединил Галицию к Польше»[3]. Однако отвлечемся от априорных утверждений и выясним на основании свидетельств исторических источников, каково было на самом деле отношение галицких князей к Орде и отличалось ли оно от отношения к ней суздальских князей, и если отличалось, то как.

Collapse )
aquila

У самого порога блестящей победы

Фёдор Степун в письме жене с фронта 19 января 1917 года:

А война становится всё ожесточённее и всё ужаснее.
Удушливые газы, огнеметатели, горны, минные галереи, бесчисленные аэропланы – всего этого в 15-м году мы не знали, а теперь у нас прямо-таки французский фронт.
Что же мы всему этому противопоставим?
(Техника и организация нам никогда не давались, и те некоторые усовершенствования, которых мы на третьем году войны с грехом пополам добились, решительно ничего не значат по сравнению с тем, что за это время сделали немцы).
Каратаевский дух «серых героев» и беззаветную храбрость «суворовских орлов»?
Но ведь это фразы, – факты же говорят совсем о другом.
У нас в бригаде недавно получен приказ стрелять по своим, если стрелки будут отступать без приказания.
В N-ой дивизии опять беспорядки и опять расстрелы.
Отношения между артиллерией и пехотой с каждым днём ухудшаются: недавно пехотинцы забросали ручными гранатами наш наблюдательный пункт, а разведчика 5-ой батареи нашли мёртвым в пехотных окопах со штыковой раной (немецкой атаки в это время не было).
Сама же пехота сейчас никуда не годится; необученная, неспаянная и трусливая, она всё меньше и меньше выдерживает натиск первоклассных немецких ударных батальонов.
Как-никак, всё это свидетельствует о такой степени падения пресловутого духа русской армии, при которой продолжение войны становится почти что невозможным.
Не знаю, может быть, я не прав, но иной раз, внутренне созерцая Россию и всю накопившуюся в ней ложь, я решительно не представляю себе, как мы доведём войну не до победного, конечно, но хотя бы до нестыдного, приличного мира.

Отсюда
aquila

Асимметричный ответ

В ответ на решение турецких властей вновь сделать собор Святой Софии мечетью грекам следовало бы вновь сделать Парфенон (бывший при турках мечетью) храмом Афины.