July 22nd, 2010

aquila

Гимн Аполлону

Когда родился Феб-Аполлон, ему
Златою митрой Зевс повязал чело,
И лиру дал, и белоснежных
Дал лебедей с колесницей легкой.

Слал в Дельфы сына – у касталийских струй
Вещать уставы вечные эллинам.
Бразды схватив, возница гонит
Стаю на север гиперборейский.

Сложив хвалебный в оные дни пеан,
Велят дельфийцы отрокам, с пением
И пляской обходя треножник,
Юного звать в хороводы бога.

Гостил год целый в гипербореях Феб –
И вспомнил храм свой. Лето горит: пора
Звучать треножникам дельфийским.
Лёт лебединый на полдень клонит.

Сын отчий в небе, царь Аполлон, гряди!
Бежит по лирам трепет. И сладостней
Зарю встречает щёкот славий.
Ласточки щебет звончей. Цикада

Хмельней стрекочет, не о своей глася
Блаженной доле, но вдохновенная
От бога песен. Касталийский
Плещет родник серебром гремучим.


Этот замечательный своим всё ещё живым и свежим религиозным чувством гимн имел удивительную судьбу. Первоначальный текст, написанный Алкеем, не сохранился, но его прозаическое изложение дошло до нас в составе одной из речей греческого ритора IV столетия от Р.Х. Гимерия. В конце XIX века английский филолог Джон Максвелл Эдмондс обратно переложил текст Гимерия на стихи древнегреческим языком. В 1914 г. Вячеслав Иванов в своей книге «Алкей и Сафо» издал свой перевод стихотворного переложения Эдмондса на русский язык. Habent sua fata libelli.
aquila

:(

Когда я читал замечательную книгу «Десять прогулок по Васильевскому» замечательного петербургского краеведа, ныне покойного Виктора Бузинова, меня в ней больше всего поразило следующее место:

Вообще каким-то особым таинством наполнены эти пространства бывшей Меншиковской усадьбы. Они были всегда – и два века назад, и век, и уже в мое время – скрыты от обозрения. Они таились за сонными корпусами низкорослых военных зданий, прятались за каменными оградами, отсекались глухими переулками, а затем и возникшими в этих переулках владениями маленьких заводов, крошечных фабрик, секретных контор, институтов и училищ, вход в которые всегда охранялся от посторонних.
Я, как и очень многие василеостровцы, никогда не был внутри этих пространств, обозначенных на современных планах города бледно-зеленой краской как «нежилая застройка».
Конечно, трудно назвать «неживью» или точнее – «нежилью» все, что относится к Университетскому городку и лежит к востоку от Филологического переулка. Здесь жизнь бьет ключом. Здания Двенадцати коллегий, набережная, Менделеевская и Биржевая линии наполнены господами студентами; в библиотеке Академии наук восседают над фолиантами ученые мужи, а знаменитые музеи на Стрелке принимают тысячи гостей города.
Истинная «нежиль» обосновалась ближе к Кадетской, за спиной самого Меншиковского дворца.
Когда я впервые попал в этот дворец с экскурсией, то сразу же, непроизвольно, ринулся к окнам, выходящим в его внутренний двор. Я не увидел там ничего удивительного, но все-таки шарил и шарил глазами, стараясь понять, как устроено это закулисье.
А ведь оно как-то устроено. Имеет свою географию, свои ориентиры. Кто знает, что находится за зданием, принадлежащим Государственному Оптическому Институту, которое просматривается с Донского и Тучкова переулков? Кто задумался: а с чем, собственно, граничит с юга Биржевой переулок? Обо всем этом осведомлена сотня-другая живущих на границах с этой «неизвестной землей» аборигенов. Для всех остальных сие – тайна за семью печатями.
Помню один повторяющийся сон, который посещал меня в юности. Будто я, каким-то чудом, вошел в эту таинственную зону. Там есть – лесок; пригорок, по которому стоят кресты древнего погоста; и ручей течет в сторону Невы. Кто-то ищет меня, узнав, что я пробрался сюда, нарушив запрет. Меня преследуют. И я, петляя по бог весть откуда взявшимся здесь узеньким улочкам, похожим и на Соловьевский, и на Волховский переулки, пытаюсь вырваться из их лабиринтов. Это преследование, с криками, улюлюканьем, лаем собак длится долго, пока я не просыпаюсь в ужасе, окончательно поняв, что заблудился и вот-вот буду схвачен…
Много позже я рассказал об этом сне знакомому психиатру. Он глянул на меня исподлобья: «Ты что-то забыл там?...» Теперь, на пороге старости, я понимаю: «там» осталось самое жадное существо на свете – подавленное юношеское любопытство; интерес к тому, что находится рядом, и о чем почему-то не дано знать…
Виктор Бузинов. Десять прогулок по Васильевскому. СПб., 2000. С. 37-38


Причина моего удивления заключалась в том, что что-то подобное мог бы написать и я сам. Меня точно так же в детские годы мучил вопрос о том, что же находится в этом недоступном для посторонних таинственном месте, я точно так же бросался к выходящим во двор окнам Меншиковского дворца, когда оказывался там на экскурсии, и даже сны про это место мне тоже снились, хотя подробностей их я уже и не помню. И это при том, что разница в возрасте между мною и Бузиновым – несколько десятилетий. Общеизвестно, что места, насыщенные историко-культурными смыслами, способны оказывать на разных людей похожее воздействие. Но одно дело просто говорить об этом, а другое – это почувствовать.

А теперь вот всё иначе. Открыл в Яндексе спутниковую карту, рассмотрел в подробностях то место, которое так мучительно интриговало тебя в детские годы, и обнаружил, что в самом его центре расположено Collapse )

Технический прогресс продолжает свой злодейский Entzauberung…