April 1st, 2010

aquila

О непроисхождении христианства из иудаизма

Примечательная статья Сергея Лезова. Некоторые выдержки:

Сергей Лезов
О непроисхождении христианства из иудаизма

Вместо привычной модели, предполагающей постепенное и непрерывное («некатастрофическое») развитие от палестинской еврейской группы сторонников Иисуса в первое десятилетие после его гибели – через промежуточные этапы – к judenfrei церкви язычников в конце первого – первой половине второго вв., к церкви «кафолических посланий» НЗ, Игнатия Антиохийского, Юстина Мученика и др., я бы предложил модель, в центре которой – представление о разрыве постепенности, «непроисхождение». Может быть (хотя и это не очевидно), такая модель позволяет меньше додумывать без опоры на источники, чем привычная схема. Тогда можно представить себе, что христианство сразу возникло как движение в языческом мире, и элемент исторической преемственности с еврейской верой был бы сведен к минимуму.

Развитая христология и экклезиология (даже в Новом Завете, даже, быть может, у Павла) обязана другой, нееврейской, культурной среде. Уже у Павла крещение толкуется не как «обрезание сердца», а скорее как умирание с Христом и тем самым соединение с ним, с тем чтобы верующий смог разделить и его жизнь (Рим 6:5-11), то есть Павел понимает крещение на манер инициации в мистериальных религиях. У него сообщество верующих, церковь – это тело Христа (1Кор 12), – понимание, не имеющее параллелей в Библии и иудаизме. Культ Марии у Мф (в самом «еврейском» евангелии) и у Лк, физиологически понятое зачатие от духа Божьего – все эти представления нееврейского происхождения.

Итак, еврейский мир эпохи формативного иудаизма предстает – при схождениях в деталях – столь непохожим на христианство Нового Завета, что привычное мнение о близком родстве этих двух цивилизаций становится (по крайней мере для меня) проблематичным. И тогда можно понять Маркиона: для христиан второго века Бог Священного Писания вполне мог показаться (и был!) чужим Богом. Действительно, образ Бога и образ человека в формативном иудаизме и в раннем христианстве имеют между собой мало общего.

Каковы теологические последствия моего тезиса? Они, естественно, относятся скорее не к русской ситуации, а к западной. Если в какой-то мере мои рассуждения оправданы, то специфическая западная либеральная протестантская юдофилия теряет большую часть своего смысла. Примерно с таким же основанием можно заниматься исламофилией. Более шаткими становятся основания для христианской теологии христианско-еврейского диалога.
Теология диалога в последние десятилетия заменила теологию миссионерства. Это функциональная замена: в обоих случаях в глубине мы обнаруживаем необходимость как-то осмыслить существование иудаизма в том смысле, в каком нам не надо осмысливать существование ислама. Либеральные христиане в связи с диалогом даже развили нечто, напоминающее комплекс неполноценности. Интересны, в частности, случаи перехода активных христиан (в частности, христианских теологов!) в иудаизм; иногда это сопровождается эмиграцией в Израиль. Естественно, такие духовные приключения в конце концов основаны на допущении, согласно которому есть только одна истина (или в этом случае есть только одна истина). Получается, что искатели правды рассуждают или чувствуют примерно так: если иудаизм не есть недоделанное христианство, тогда уж христианство оказывается испорченным иудаизмом, и поэтому оно неистинно. Но если такой вопрос об истине вовсе не подразумевается и «общие корни» могут быть поняты не совсем так, как их принято понимать, то христианский диалог с евреями или, вернее, христианский монолог о евреях и в присутствии евреев (как он практикуется на Западе и потихоньку появляется и у нас) теряет свою неизъяснимую и волнующую прелесть.


Внимание! Автор – юдофил самого мерзкого пошиба (что видно из другой его статьи), в связи с чем на юдофобию его взгляды списать невозможно.
aquila

Что-то толковое можно услышать и от Гундяя


Из ответа митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла на вопрос о том, действительно ли собака является нечистым животным:

Я хорошо отношусь к животным и очень люблю собак. У меня есть три собаки в Москве и две в Смоленске. Никогда Церковь не считала собак нечистыми животными, никогда не запрещала им входить в помещение. Очень многие выступают против того, чтобы собака заходила в храм, но не по богословским мотивам, а по причинам чисто традиционного, исторического характера, укорененным, как мне кажется, в представлениях о гигиене.

Возвращаясь к вопросу о собаках, хочу сказать, что запрет на то, чтобы собаки входили в храм, не зафиксирован в каноническом праве. Это просто часть традиции, и та же традиция распространяется, наверное, и на лошадей, поросят, кур, гусей и других животных. Но не распространяется на кошек. Почему? Да потому, что они всегда ловили мышей. И кошек запускали в храм именно с этой целью. Тем более, что кошка – очень чистоплотное, почти стерильное существо, домашнее в полном смысле этого слова. Она не создает гигиенических проблем для пространства, в котором находится. Я думаю, что проблема заключается только в этом, и никакой мистики, связанной с собаками, нет, и тем более не существует никакого «антисобачьего» богословия.



Ненависть к собакам – характерная черта сатаносемитских религий, особенно ислама. Собака почиталась древними ариями, и это почитание перешло в зороастризм, в связи с чем после завоевания иранских земель у мусульман проявлением «благочестия» считалось замучить собаку каким-нибудь особенно жестоким способом.
aquila

Верещагин. Туркестанская серия

К вчерашней годовщине гибели художника представляю то, что мне удалось найти в сети.


«Туркестанская серия» была написана Василием Верещагиным в 1871-1873 гг. в Мюнхене по мотивам поездок художника в Среднюю Азию в 1867-1868 и 1869-1870 гг. В состав Туркестанской серии входит и небольшая подсерия «Варвары» («Героическая поэма»), которую Верещагин решил выделить и придать ей самостоятельное значение. Эта подсерия посвящена исключительно военным сюжетам.

В 1867 г. К.П. Кауфман, генерал-губернатор Туркестана и командующий русскими войсками в Средней Азии, пригласил художника к себе на службу – тот должен был состоять при генерале в чине прапорщика. В августе 1867 г. Верещагин отправился в Ташкент и Самарканд. Он участвовал в обороне осаждённого Самарканда, был ранен и получил Орден Святого Георгия 4-го класса «В воздаяние за отличие, оказанное во время обороны цитадели г. Самарканда, с 2 по 8 Июня 1868 года». В конце 1868 г. художник приехал в Петербург, оттуда в Париж, а затем снова в Петербург. В 1869 г. он при содействии Кауфмана организовал в столице «Туркестанскую выставку». После окончания выставки Верещагин снова отправился в Туркестан, на этот раз через Сибирь.

В 1871 г. Верещагин переехал в Мюнхен и начал работать над картинами по восточным сюжетам. Через два года он завершил Туркестанскую серию, в которую вошло 13 картин, 81 этюд и 133 рисунка – в таком составе она была показана на первой персональной выставке Верещагина в Хрустальном дворце в Лондоне в 1873 г., а затем в 1874 г. в Петербурге и Москве.

Верещагин поставил обязательным условием приобретение коллекции в её полном составе. В 1874 году П. М. Третьяков купил Туркестанскую серию за 92 тысячи рублей серебром. Он открыл её для широкой публики сначала в помещении Московского общества любителей художеств, а затем, после пристройки новых залов, – у себя в галерее.

Туркестанская серия частично посвящена военным событиям периода присоединения к России среднеазиатских ханств, частично – среднеазиатскому быту, традициям и культуре местного населения. Как тематика, так и живописная техника были новы и необычны для своего времени и поначалу вызвали неоднозначную оценку современников. Многим художникам (в том числе Перову, Чистякову, а поначалу и Репину) Туркестанская серия казалась чужеродной в русском искусстве, но со временем возобладало мнение Крамского, что эта серия – блестящий успех новой русской школы и её безусловное достижение.


Богатый киргизский охотник с соколом



Collapse )