aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Category:

Александр Миронов

Александр Миронов – легенда неофициальной поэзии Петербурга 70-х и 80-х годов. Входил в круг Малой Садовой, и всё же держался особняком. Александр Миронов и Владимир Эрль – создатели поэтической группы хеленуктов. Название напоминает о небольшом островном народе, об этнической группе. Поэты-маргиналы действительно составляли в Питере некое подобие этнической группы. Ведь атмосфера Петербурга располагает к созданию замкнутых культурных пространств со странными названиями. Александр Миронов входил и в «Клуб 81», объединение, просуществовавшее довольно долго. Его поэтика даже на фоне «спиритуалистических» кривулинских стихов казалась новой и непривычной.

В поэтике Александра Миронова большое значение имеет само понятие учения – гнозис. Это её земля и воздух. Его мир наполнен новозаветным учением, хотя и не вполне в каноническом понимании. Этот мир чужд каноническому православию, и всё же он христианский. Это парадокс. Или, что ближе мне, чудо. Поэтическое «я» поэта считает, что это единственно возможное понимание. Что роднит поэзию Александра Миронова с сознанием человека двадцать первого столетия: ведь назвать современный мир христианским уже нельзя без оговорки. Слова, призванные возложить на ладонь чистого жертвенника лохмотья души, звучат не в полную силу, а как-то приглушённо. Стихи Миронова сейчас кажутся легкомысленнее, чем в то время, когда писались. При этом они стали пронзительнее, до невыносимости.

Теперь, кажется, поэзия Миронова должна бы восприниматься как некий странным образом сохранившийся образец загадочной субкультуры, существовавшей в Ленинграде в последней четверти 20 столетия. Всё это так, но стихи Миронова оказываются больше всех названных ограничений. О его поэзии написано мало, две-три осмысленные статьи (Нестеров, Анпилов). Устойчивое мнение среди ценителей современной русской поэзии можно выразить так: Миронов – большой поэт, важный для современной культуры, но не прочитанный, почти совсем не прочитанный.

Наталия Черных
Концерт для гения первоначальной нищеты
О роли поэзии Александра Миронова в формировании современной поэзии и об основной идее неофициальной культуры



Очень важным источником для поэзии Миронова является гностическая традиция, которая латентно присутствует в апокрифах и устных монастырских преданиях, но присутствует как тайная, скрытая линия, на грани (или за гранью) сектантства. Гностицизм и апокалиптика объединяют практически всех ленинградских неофициальных поэтов. Осужденные церковью гностические идеи и образы оказались необыкновенно привлекательными и продуктивными для авторов послевоенного литературного подполья. Прочтенные сквозь призму европейского абсурда «Добротолюбие» и «Дхаммапада» образовывали взрывчатую интеллектуальную смесь, послужившую питательной средой для нового поэтического языка, где метафорика строится на эффекте разрушения, взаимоаннигиляции сопоставляемых понятий. Окружающий мир подвергался не объяснению и оправданию, но уничтожению на словесном уровне, поэтическому Страшному Суду, не оставлявшему места для «нормальной» обыденной жизни.

Виктор Кривулин
Петербургская спиритуальная лирика вчера и сегодня
(К истории неофициальной поэзии Ленинграда 60-80-х годов)




ОСЕНЬ АНДРОГИНА

Ни лобзание Ти дам, яко Иуда...
Из последования св. Иоанна Златоуста ко святому причастию


Вот и опять я забиваю сваи:
Видно пришла пора строить дом новый,
Крепкий, кленовый –
Покров осеннего блуда.
Вот и вновь мы встретились с Вами:
Не робко, как прежде – в одежде –
В брачном галльском союзе,
Отдавшись друг другу и пьяной музе,
Норовя превратиться в трубу сквозную...
Вы – с ней, но я не ревную.
То не беда, не вышло бы шума.
Чьи-то шаги за окном, машина,
За стенкой ребенок плачет.
Вчера хоронили кого-то. Стыли
Цветы на ветру, и мертвец в могиле
Забыл, что все это значит.

Пора перейти нам на Ты, пожалуй. –
Раньше жена нам мешала,
Жало
Ее подкожное ныло.
Корчились цикламены в стаканах,
Мы возвращались в орденских ранах:
– Я не терплю, ненавижу пьяных –
Роза подкожная ныла.
Мы ее прятали как придется:
Может, забудется – разовьется
Бледным огнем сирени:
Будем молиться втроем украдкой
И осыпаться в истоме сладкой
Звездной сиреневой лихорадкой...
Забыл, как все это было.

Варево ночи. Вязкая теча.
Видно, идти нам с Тобой недалече
К этой последней цели.
Как цикламены цвели, как рожали
Женщины птиц, и они провожали
Нас к нашей поздней цвeли!
– Милый, ты тонешь? – Ты хочешь – тоже?
– Мне – это обойдется дороже... –
Помнишь?.. Дева: Мне – душно.
Всхлип. Ветерок, чей-то крик полночный...
Мы предаем друг друга заочно:
Пусть наш союз – невесомый, прочный –
Ангелам это не нужно.

То не раденье двух встречных нищих –
Ангелы разделяют пищу:
Неистощимое рвут на части Тело:
Бьется бескрылая, стонет птица...
Музыка, время и тело длится
(Вовремя надо б остановиться
И простыней бессмертья покрыться)
Миг – и кончено дело.
Комнатный зверек завоет спросонок,
Как нерожденный звездный ребенок,
Атом послушный.
Кончилось время, растлилось лето.
– Это – последняя сигарета?
Машет смертельным крылом рассвета
Князь Воздушный.

Ангел мой, жизнь моя,
Ты ли то, ты ли
В клубах зыбящейся звездной пыли?
Он с удивленьем глядит на меня:
Где же мы были?
Раньше война нам мешала: теча
Всемирная. Плыть уже недалече.
Завтра китаец нам перескажет
Китайские анекдоты...
Я говорю ему: Забудь. Но где ты?
Слышишь, роятся вокруг планеты...
А он отвечает мне: Завтра – veto
Но кто ты, кто ты?

Красные цикламены в стакане.
Воздух запекшийся в черной ране.
Кем мы были, кем мы станем?
Куколками в рогоже.
Я просыпаюсь, Он уходит.
В комнате Бог предрассветный бродит.
Она говорит: Вы разные все же,
Но это весьма приятно.
Я отвечаю ей: Милостив Цезарь.
Чем же мы будем опохмеляться,
Я говорю ей, что с нами будет?
Она мне шепчет: Понятно.

Эхо с Нарциссом вовек не слиться.
В зеркале время плывет, дробится:
Плавают, словно в пустыне белой
Части тела:
Всем зеркалам суждено разбиться,
Всем образам надлежит святиться
В лоне огня, в нутряной постели,
В красной купели.
Это не образ земного рая.
Это та самая Смерть Вторая –
Бегство в ничто от края до края
Дантова круга.
Это не голод блудного сына,
Но вожделение андрогина
И – что еще страшней и безбольней –
Утрата друга.

Впрочем идти нам с тобой недолго
Там, где сливаются Рейн и Волга,
Звери – цветы, деревья – свечи:
Сад Невозможной Встречи.
Там Он и ждет нас хранимый стражем,
Весь изувечен и напомажен,
Плачущий, вооруженный смехом —
Он – и Нарцисс и Эхо.
– Кто вы – спросит – двойная скверна?
Мы ответим Ему: наверно,
Мы – Ничто словесная сперма:
Роза и сыпь сирени.
Он же скажет нам: Звери знают –
Так букеты не составляют
..........................................
– На колени!

Ангел с улыбкой проходит мимо.
В небе беззвездном недостижимо
Светится ЧАША.

Июнь 1978
Tags: Гнозис, Любимые стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments