aquilaaquilonis (aquilaaquilonis) wrote,
aquilaaquilonis
aquilaaquilonis

Category:

Александр Миронов

Александр Миронов – легенда неофициальной поэзии Петербурга 70-х и 80-х годов. Входил в круг Малой Садовой, и всё же держался особняком. Александр Миронов и Владимир Эрль – создатели поэтической группы хеленуктов. Название напоминает о небольшом островном народе, об этнической группе. Поэты-маргиналы действительно составляли в Питере некое подобие этнической группы. Ведь атмосфера Петербурга располагает к созданию замкнутых культурных пространств со странными названиями. Александр Миронов входил и в «Клуб 81», объединение, просуществовавшее довольно долго. Его поэтика даже на фоне «спиритуалистических» кривулинских стихов казалась новой и непривычной.

В поэтике Александра Миронова большое значение имеет само понятие учения – гнозис. Это её земля и воздух. Его мир наполнен новозаветным учением, хотя и не вполне в каноническом понимании. Этот мир чужд каноническому православию, и всё же он христианский. Это парадокс. Или, что ближе мне, чудо. Поэтическое «я» поэта считает, что это единственно возможное понимание. Что роднит поэзию Александра Миронова с сознанием человека двадцать первого столетия: ведь назвать современный мир христианским уже нельзя без оговорки. Слова, призванные возложить на ладонь чистого жертвенника лохмотья души, звучат не в полную силу, а как-то приглушённо. Стихи Миронова сейчас кажутся легкомысленнее, чем в то время, когда писались. При этом они стали пронзительнее, до невыносимости.

Теперь, кажется, поэзия Миронова должна бы восприниматься как некий странным образом сохранившийся образец загадочной субкультуры, существовавшей в Ленинграде в последней четверти 20 столетия. Всё это так, но стихи Миронова оказываются больше всех названных ограничений. О его поэзии написано мало, две-три осмысленные статьи (Нестеров, Анпилов). Устойчивое мнение среди ценителей современной русской поэзии можно выразить так: Миронов – большой поэт, важный для современной культуры, но не прочитанный, почти совсем не прочитанный.

Наталия Черных
Концерт для гения первоначальной нищеты
О роли поэзии Александра Миронова в формировании современной поэзии и об основной идее неофициальной культуры



Очень важным источником для поэзии Миронова является гностическая традиция, которая латентно присутствует в апокрифах и устных монастырских преданиях, но присутствует как тайная, скрытая линия, на грани (или за гранью) сектантства. Гностицизм и апокалиптика объединяют практически всех ленинградских неофициальных поэтов. Осужденные церковью гностические идеи и образы оказались необыкновенно привлекательными и продуктивными для авторов послевоенного литературного подполья. Прочтенные сквозь призму европейского абсурда «Добротолюбие» и «Дхаммапада» образовывали взрывчатую интеллектуальную смесь, послужившую питательной средой для нового поэтического языка, где метафорика строится на эффекте разрушения, взаимоаннигиляции сопоставляемых понятий. Окружающий мир подвергался не объяснению и оправданию, но уничтожению на словесном уровне, поэтическому Страшному Суду, не оставлявшему места для «нормальной» обыденной жизни.

Виктор Кривулин
Петербургская спиритуальная лирика вчера и сегодня
(К истории неофициальной поэзии Ленинграда 60-80-х годов)




ОСЕНЬ АНДРОГИНА

Ни лобзание Ти дам, яко Иуда...
Из последования св. Иоанна Златоуста ко святому причастию


Вот и опять я забиваю сваи:
Видно пришла пора строить дом новый,
Крепкий, кленовый –
Покров осеннего блуда.
Вот и вновь мы встретились с Вами:
Не робко, как прежде – в одежде –
В брачном галльском союзе,
Отдавшись друг другу и пьяной музе,
Норовя превратиться в трубу сквозную...
Вы – с ней, но я не ревную.
То не беда, не вышло бы шума.
Чьи-то шаги за окном, машина,
За стенкой ребенок плачет.
Вчера хоронили кого-то. Стыли
Цветы на ветру, и мертвец в могиле
Забыл, что все это значит.

Пора перейти нам на Ты, пожалуй. –
Раньше жена нам мешала,
Жало
Ее подкожное ныло.
Корчились цикламены в стаканах,
Мы возвращались в орденских ранах:
– Я не терплю, ненавижу пьяных –
Роза подкожная ныла.
Мы ее прятали как придется:
Может, забудется – разовьется
Бледным огнем сирени:
Будем молиться втроем украдкой
И осыпаться в истоме сладкой
Звездной сиреневой лихорадкой...
Забыл, как все это было.

Варево ночи. Вязкая теча.
Видно, идти нам с Тобой недалече
К этой последней цели.
Как цикламены цвели, как рожали
Женщины птиц, и они провожали
Нас к нашей поздней цвeли!
– Милый, ты тонешь? – Ты хочешь – тоже?
– Мне – это обойдется дороже... –
Помнишь?.. Дева: Мне – душно.
Всхлип. Ветерок, чей-то крик полночный...
Мы предаем друг друга заочно:
Пусть наш союз – невесомый, прочный –
Ангелам это не нужно.

То не раденье двух встречных нищих –
Ангелы разделяют пищу:
Неистощимое рвут на части Тело:
Бьется бескрылая, стонет птица...
Музыка, время и тело длится
(Вовремя надо б остановиться
И простыней бессмертья покрыться)
Миг – и кончено дело.
Комнатный зверек завоет спросонок,
Как нерожденный звездный ребенок,
Атом послушный.
Кончилось время, растлилось лето.
– Это – последняя сигарета?
Машет смертельным крылом рассвета
Князь Воздушный.

Ангел мой, жизнь моя,
Ты ли то, ты ли
В клубах зыбящейся звездной пыли?
Он с удивленьем глядит на меня:
Где же мы были?
Раньше война нам мешала: теча
Всемирная. Плыть уже недалече.
Завтра китаец нам перескажет
Китайские анекдоты...
Я говорю ему: Забудь. Но где ты?
Слышишь, роятся вокруг планеты...
А он отвечает мне: Завтра – veto
Но кто ты, кто ты?

Красные цикламены в стакане.
Воздух запекшийся в черной ране.
Кем мы были, кем мы станем?
Куколками в рогоже.
Я просыпаюсь, Он уходит.
В комнате Бог предрассветный бродит.
Она говорит: Вы разные все же,
Но это весьма приятно.
Я отвечаю ей: Милостив Цезарь.
Чем же мы будем опохмеляться,
Я говорю ей, что с нами будет?
Она мне шепчет: Понятно.

Эхо с Нарциссом вовек не слиться.
В зеркале время плывет, дробится:
Плавают, словно в пустыне белой
Части тела:
Всем зеркалам суждено разбиться,
Всем образам надлежит святиться
В лоне огня, в нутряной постели,
В красной купели.
Это не образ земного рая.
Это та самая Смерть Вторая –
Бегство в ничто от края до края
Дантова круга.
Это не голод блудного сына,
Но вожделение андрогина
И – что еще страшней и безбольней –
Утрата друга.

Впрочем идти нам с тобой недолго
Там, где сливаются Рейн и Волга,
Звери – цветы, деревья – свечи:
Сад Невозможной Встречи.
Там Он и ждет нас хранимый стражем,
Весь изувечен и напомажен,
Плачущий, вооруженный смехом —
Он – и Нарцисс и Эхо.
– Кто вы – спросит – двойная скверна?
Мы ответим Ему: наверно,
Мы – Ничто словесная сперма:
Роза и сыпь сирени.
Он же скажет нам: Звери знают –
Так букеты не составляют
..........................................
– На колени!

Ангел с улыбкой проходит мимо.
В небе беззвездном недостижимо
Светится ЧАША.

Июнь 1978
Tags: Гнозис, Любимые стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments